Вход

Логин

Пароль

Восстановить пароль

Информация

Информация

Ошибка

Регистрация Вход

Политические репрессии в СССР. Мильчаков Александр Васильевич: "Я сжался, весь похолодел когда зачитывали приговор... 25 лет лагерей строгого режима.

Автор: vovan
11 июля 2017 в 11:29
Комментарии: 0

Интервью взяли Скрякова Елена и Зыкова Светлана

13 мая и 13 июня 1997 года.

Адрес: ул. Мозырская, 5-107, ст. Голованово. 72-71-27.

 

Жена приезжает из гостей от сына и говорит: «Мы нищие, мы живем за чертой бедности! Люди-то вон как живут!». Я ей говорю: «Гоголевский Иван Иванович выходит к себе на крыльцо, видит, у него во дворе утки, гуси, куры ходят, растут вишни, сливы, яблоки. И он тогда полный довольства говорит: «Хотел бы я знать, чего у меня нет?». Так вот разреши тебе, подруга, сказать: «Чего у меня сейчас нет?». Костюмов у меня два. Пальто - два. Шапка есть, у меня даже панама есть. Ботинки у меня есть. Хотел бы я знать, чего у меня нет? А вот когда я возвращался из лагеря в старом совершенно обмундировании. Меня преследовали за то, что я офицер и политработник, мне было опасно просить положенное новое обмундирование: бушлат, новую фуфайку. Я ехал и думал, как я выгляжу на фоне других пассажиров. Я ехал из Воркуты, в Котласе была пересадка. Смотрел и думал, куда мне сесть. Тут от меня уйдут, тут сидят нарядно одетые дети. Стоишь и сесть не смеешь. Потому что бушлат мой весь в угольной пыли, фуфайка не лучше того, ватные брюки залатанные, чуни из автомобильных покрышек, а верх из старых ватников. Я думаю: куда я еду?! Чтоб поступить на работу, меня, как преподавателя литературы и истории не примут на работу по идеологическим причинам - я не реабилитирован. На тяжелую работу - меня не пропустят на рентгене, у меня был туберкулез. Работы у меня нет, и возможности устроиться нет. Квартиры нет, жены нет. Жена, которая у меня была, вышла замуж, пока я был в заключении. Если бы я устроился на работу, у меня одежды нет. Я ехал в одежде, в которой нельзя нигде появиться. Вот что называется «за чертой бедности». Вот что такое нищие. А ты сейчас говоришь, что мы нищие.

В лагере бритье было тяжелое дело. Мы стояли в очереди, все голые. Чтобы тебя хорошо побрили, надо было парикмахеру что-то принести. Он тогда брал бритву из другого ящика.

Я в Котласе решил побриться. Я пришел в парикмахерскую, занял очередь. И когда очередь подошла, я вперед себя пропустил человека: «Идите вы, я после». Потому что я должен идти к молодой девушке, и я не смел пойти к ней бриться. Там была другая парикмахерша, лет 40. Я думаю, к той пойду, а у нее еще клиент. У меня не только щетина, у меня все лицо в угольной пыли. А это для бритвы очень вредно. Я пошел к той сорокалетней. Она сначала на ремне бритвой чистит. Потом, смотрю, вторую бритву достает. Я ей говорю: «Извините, пожалуйста! (думаю, может, она меня за блатного принимает). Я вас наказал». А она мне: «Ничего, ничего». И деньги с меня взяла, как с порядочного.

Мильчаков Александр Васильевич в семье был старший ребенок. Но детей вслед за мной было много. Пока я не подрос до шести лет, после меня трое умерли. Сестра Антонина, Евгения, и братик Виктор. Причина - не было ухода. Мать на работе, няньки не было. И когда мне было 6 лет, мать меня раз разбудила чуть свет. Было лето, июнь месяц. «Вставай, ты забыл, сегодня на работу тебе идти». Я вскочил и верчу головой. Я готов идти. «Ты чего ждешь, завтрака, на работе позавтракаешь». Я ждал не завтрак, я протирал глаза. В том же, в чем спал, я должен был идти на работу. Штанишки были чуть ниже колен, рубашонка, все это портяное, домотканое. Больше одежды и обуви у меня никакой не было круглый год. Но ребенку и не надо. На улицу меня не выпускали по этой причине. А чтобы ходить в  туалет во двор, для этого можно было взять материну одежду или дяди, который был на 7 лет старше. Выскочил я из избы, из полутьмы. Открыл ворота. Побежал. Отец договорился, что меня берут караулить ворота на время, пока возят навоз. За это будут платить 5 копеек и кормить, как взрослых. Бежать надо было через реку, к Лебедеву. Мать сказала, на пруду умоешься. Я старался на траву не вставать. Роса была холодная. Бежал по песочку. А когда реку перешел, чуть выше колен была речка, а потом вспомнил, что надо умыться. Вернулся, поплескался, утерся рукавом и подолом. Тропинку я в траве потерял. Страху набрался! Вижу, деревня на пригорочке. Чуть не заплакал, мне казалось, что мне дорогу не найти. Прибежал, а за мен ворота уже караулят - нарядная, опрятная старая женщина. Она спросила: «Это ты караулить ворота будешь?». «Я». «Тогда смотри, чтобы ни куры, ни овцы, ни свиньи не прошли». А ворота открыты, возят навоз со всей деревни. Я сел, дело простое. Но тут внезапное горе: хорошо упитанный, хорошо одетый  мальчик выходит, меня увидел, подбежал, и давай меня выгонять: «Это не твоя деревня! Уходи!». Я тогда изо всей силы бросился его бить.

Потом, когда мы поехали на сенокос, случилось вот что. У нас все-таки была нянька. Меня отец смикитил: «Няньке-то 8 рублей в год надо платить, да еще кормить». И меня сделали нянькой. И вот без догляда няньки трое детей умерли. А я и коров должен был подоить, чтобы послать на сенокос молоко, за 15 километров. И грибы заготавливал.

Дело было в Покров. Осень. В селе, где я работал избачом. Очень маленькая зарплата. И в этот Покров как раз подстыло, снежок выпал, в селе был престольный праздник Покров. Съехались люди из сел и деревень. И вот произошло так, что школа заготовляла дрова, и сельсовет тоже. Я возил бревна. А в это время говорят, что проезжал председатель совета министров РФ город Яранск и на тракту машина завязла. Вызывают несколько лошадей вытаскивать ее. Я тогда беру лошадь как будто для этой цели. Но у меня была другая цель: я заезжаю домой, беру рукопись своего отвергнутого романа и мчусь туда. Когда я приехал, увидел Родионова. И я выбрал момент, даю ему рукопись со словами, что здесь описано положение в колхозах нашей области, положение колхозников. «Обратите внимание, пожалуйста». Я протянул ему рукопись, но она сразу попадает в руки человека в форме чекиста. Тот рукопись положил и сказал: идите-идите. Я сел на лошадь обратно, приехал и понял, что я совершил страшную ошибку. Какой я был наивный, как я мог подумать, что мою рукопись возьмет в руки сам председатель министров РФ? И что он без охраны. Я понял, к кому попадет рукопись. А там описано такое положение колхозов, которое я потом, при доработке, удалил из рукописи романа, потому что настоящее положение было ужасное. А рукопись была вот о чем. Колхозникам тогда платили по копейке за трудодень. И когда давали аванс, у кого-то хватило на пол-литра, а у кого-то еще меньше было денег. Я знал, что этот аванс будет окончательной расплатой - больше денег не дадут. Дадут по сколько-то грамм зерна. И рукопись у меня была на основании таких эпизодов. Приезжал к нам представитель райкома партии. Обсуждают письмо к Сталину, где написано о перевыполнении плана. «Рады доложить вам, товарищ Сталин, что план по сдаче государству колхоз перевыполнил». А в это время пришел конюх, он был хромой, у него с гражданской войны одна деревянная нога. Он на печь залез и храпит. Председатель колхоза со страхом поглядел на представителя райкома. «Да что же это такое!? Мы тут про Сталина говорим, а тут храпят!». «А я не сплю, я все слышу. Напишите Сталину, что корова Машка дает четверть литра. Лошади плохо ходят, им жалеют овса». Тогда конюху представитель райкома партии говорит, что его арестуют. И председатель вызывает сына, тот приходит с ружьем. И под ружьем отвели. Его увезли. Правда, этого хромого прокурор освободил: какой в лагере толк от хромого человека?

Я приехал и думаю: «Помирать, так с музыкой!». Я пошел в магазин. Купил яблок, купил водки. Выпил и решил, что я пропал. Потому что знаю, что люди, арестованные в 1936 году все еще не вернулись. А мне с моим здоровьем попасть на большой срок - я там погибну. Я от туберкулеза еле избавился. И начал колхозникам рассказывать, что главный виновник создавшегося положения - Сталин. И когда меня схватили, повели, то я решил еще крикнуть: «Меня арестуют. А вы то сколько будете терпеть? Чего вы дождетесь? У вас такая же судьба, только вас другим способом изведут. А что такое СССР? Это «Смерть Сталина спасет Россию»!». Меня скрутили, наломали меня как следует. Я пришел и уснул на палатях. Когда проснулся, думаю: «Эх, давно ли была еще жизнь? А теперь уже хотел бы жить по-человечески, да не выпрыгнешь!». Я хорошо знал, что меня не выпустят. Это было 14 октября 1951 года. Мне было 32 года. Я с 1919 года рождения. Я понял свое положение.  Я кое-что слыхал о всесоюзном розыске, поэтому бежать даже не пытался. Меня долго не арестовывали. Вызывают стукача. И вот 11 ноября я сижу за столом спиной к дверям. И вдруг кто-то подходит к окну. Потом стук. Я жене говорю: «Открой». Она открыла, заходит, говорит: «Саша, за тобой!». Я оглянулся. Вошли два милиционера в подпоясанных полушубках, с пистолетами. И впереди них заместитель начальника милиции. И еще три человека. Это понятые - председатель колхоза, стукач; председатель сельсовета и еще один, парторг, который мне скручивал руки. Те скромно усаживаются под палатями. А милиционеры один встает справа, а начальник заходит напротив меня. «Вы такой-то?» Вынимает бумагу, а там ордер на арест и обыск. Меня обшарили, сделали шмон. У меня был большой чемодан с рукописями и фотографиями, с дневниками. А моя жена телку зарезала, и боялась, что налог не весь сдала. И жена долго отпиралась, говорила, что нет ничего. А когда пошли, то мясом и не поинтересовались. Все рукописи изъяли. Оставили почему-то письма и фотографии. А когда я освободился и приехал, то оказалось, что сестра моей жены обнаружила фотографии и со злостью все это порвала и бросила в печь. Она боялась за карьеру мужа. А я  то надеялся, что если освобожусь, то хоть фотографии и письма останутся. Целый мешок моих дневников и рукописей один милиционер взвалил на спину. И меня повели. Оказывается, лошадь, на которой они приехали, стояла у другой деревни, они пешком пришли. Я жил в деревне Баскино Тужинского района Кировской области. Меня сначала привезли в районный отдел милиции, в КПЗ. Заперли, там нары, пожалуйста, спи. В камере я оказался один. Стал смотреть, что написано на стенах. И вдруг читаю: «Я сижу за убийство. А я знаю, что двое убили мельника в той деревне. Они хотели, пока мельник ходил на обед, украсть по мешку муки, и они убили его. И потом я узнал, что им дали по четыре года». В КПЗ я пробыл двое суток. Там допрашивали по биографии. Потом повезли в Киров. Но 100 км нужно ехать на машину. Сопровождали меня 2 милиционера. Дали даже тулуп. Привезли в Котельничи.

В Котельничах меня привели в отдел милиции. Поместили в закуток. Я вижу, есть скамейка, у меня есть тулуп. Думаю, может, больше не придется поспать. Я лег и задремал. Я был относительно спокоен потому, что решил, что я погиб. Думаю, может, мне в тюрьме воры не дадут спать. А тут можно поспать. А милиционеры очень громко объясняли, кто я. А те, когда подошли посмотреть, что это за человек, который попал на такой срок, удивились: «Смотри, он еще и спит!». Меня привели к главному следователю, майору, какого-то грузинского типа, еще майор и молодой лейтенант сидел за столом - чекист. Главный следователь меня спрашивает: «За что вас арестовали?». - «Вы знаете, мне не объяснили». - «Сами-то как предполагаете?»- «Наверное, за анекдот». - «Мы за анекдоты не арестовываем». - «Тогда не знаю» - «Придется сознаться». Я ничего не ответил, потому что загляделся на то, как молодой лейтенант читает мою фронтовую рукопись - повесть. Досталось и конвоирам - они не взяли мои фронтовые награды. Позднее я узнал, что за орденами приезжали. Вызывают старшину, чтобы меня сопровождать. Выводят во двор. Мне показалось, что меня привезли в 3-этажный дом. А вышка тюрьмы за этим домом. А в тюрьму есть дощатый переход. Это я узнал после. Меня двором привели в тюрьму. Люди с оружием были в канцелярии, а те, кто меня привел и увел - были без оружия. Чекисты не вооружены.

Меня покоробило: старший лейтенант поднимает трубку и спрашивает коменданта: «Куда его сунуть?». Вызывают старшину-надзирателя, он сначала меня вел обычно, идя сзади меня. Вдруг из камеры кого-то выводят, дверь открылась. Он приказал меня встать затылком к противоположной стене. Кого там вывели - я не видел, меня повели дальше. Приводит в камеру на нижнем этаже. Подвальная, сырая камера-одиночка. Света не был включен. Окошечко, решетка. И у меня перед глазами промелькнула вся моя жизнь. Я был в пяти странах Европы. Участвовал в двух войнах. Вспомнилась жена, дочка. Ей было четыре года, когда меня повели. Это точно вчера все было, но туда никак уже не перешагнешь. Я только на войне плакал два раза и то по чужому горю. И тут я заплакал. В камере не было матраса, только решетка из металлических пластин. Я сидел на этой койке. Темно, света нет. Оказалось, что надзиратель женщина. Распахнулась тяжелая металлическая дверь и голос надзирателя: «Что ты не открываешь форточку, задохнуться можно!». Она быстро взобралась на табуретку, открыла форточку.

На допрос меня повели суток через трое. Тут со мной обращение было другое. Надзиратель вынул пистолет, сразу, как меня вывели за дверь, взвел при мне. Загнал патрон и велел мне идти. Меня привели к следователю. Там такой верзила свирепого вида, большого роста указал мне на табуретку. Табуретка прикована. Он стал мне задавать вопросы, причем хотел меня изобразить спекулянтом. Я говорю, что это к делу не относится никаким образом. Ночи три он меня вызывал (меня только ночами вызывали). Потом спросил: «Кому вы рассказали в ресторане?». А сказал, что был пьяни не помню. На самом же деле, я рассказал трем человекам. Представляете, если я назову не тех? Мне мой первый сосед по немецкому лагерю сказал, что могут поместить в карцер, который затопляет холодной водой. Но если я не скажу, то погибну. Если скажу, а вдруг не того назову? И как он меня не мучил, как не угрожал, я все-таки волокиту протянул, утром  меня увели. И до следующего допроса у меня было время подумать, кто мог меня выдать? Про Сталина никто не говорил. Говорили, что смерть одного из руководителей партии спасет СССР. В камере я никому ничего не говорил о чем шла речь на допросах. Мало ли, кто проговорится. Я стал вспоминать, как себя вели эти трое. Один из них, чекист, как только я начал рассказывать, что со мной случилось, тут же взял свою тарелку с супом, хлеб и пересел за другой стол. Вернулся, как будто бы за вилкой и сказал мне: «Эх, Саша-Саша, пропадешь ты!». Его я отмел. Второй был из нашей деревни. Он меня на год моложе, я его знаю с детства. Он был тоже чекистом. Он тоже качал головой, не ушел, но старался перевести разговор на другую тему. Остается третий. Он мой ученик, учился у меня в 8 и 9 классе до войны. Я на него никак не думал. А потом вспомнил, что он меня разжигал в разговоре: «Ну и что дальше?», «А потом что?». Я стал ему про Сталина говорить. Сказал, что Сталина надо сместить, а то колхозы могут рухнуть. А он мне такой вопрос: «А кого вы вместо Сталина хотите, Трумана?». «Почему Трумана, Молотова, например». Потому что народным хозяйством фактически руководил он. И он мне задал еще ни один провокационный вопрос. Один раз мне сказали такую новость: Замятина не приняли в партию, потому что у него отец был в немецком плену. А Замятин был историком, и ему вообще могли отказать в профессии.

И когда меня на следующую ночь вызвали на допрос, я сказал, что вспомнил, кому сказал: «Замятину, это мой бывший ученик».

Потом мне дали другого следователя. У него был совершенно другой ко мне подход, он старался чуть ли не дружески со мной говорить.

У нас в тюрьме такая тишина, что малейший шорох начинаешь слышать. Нас все время подслушивали, о чем мы говорим. Особенно перед допросами. Меня мой сосед по камере многому научил, как выжить в тюрьме. Вместе с нами в этой тюрьме сидели крупные начальники, какой-то ученый, Скурихин.

Один заключенный уже еле ноги волочил - ему не давали спать. Днем - надзиратели, потому что было не положено. А ночью допрашивали. И он решил признаться. И сказал, что они тоже заступились за крестьянство.

Я решил восстанавливать дневник устно. Я ходил из угла в угол и в памяти восстанавливал свою память, чтобы не забыть.

Нас стали выводить на прогулки на 15 минут. Выводили в такие клетки, где мы гуляли. Крыши у клеток не было. И один раз из трубы повалила такая сажа. На меня стали падать остатки сожженной бумаги. Рукавишников объяснил так, что если бумаги к делу не относятся, их тут же сжигают. У меня сердце упало: сожгли мою рукопись, дневники. И я после этого решил устно восстанавливать.

У Рукавишникова допросы закончились. Ему разрешили купить в буфете сьестного. На деньги, которые ему прислали в посылке. Правда, мне ничего не досталось. В тюрьме был закон: угощать только того, кто потом сможет отблагодарить, то есть тоже угостить. Он меня не угостил, но отдавал свою пайку - 650 грамм хлеба. Ему разрешили свидание, и приехал к нему брат-фронтовик, майор. И говорит: «Не вешай голову, тебе ведь всего 10 лет дали, а могли бы 25». Валенки ему привезли. И один раз вызвали на допрос с вещами. А вместо него дали человека, который при мне сошел с ума. Здоровенный такой, высокий. Ему приписывали, что он власть судил. И после карцера он стал такой голодный. Дадут суп и кашу, а хлеб раздают раньше. Он сразу съедал весь хлеб. Я никогда не ел, чтобы не дождаться супа и каши. И как получилось, что он сошел с ума. У нас была параша, куда мы ходили по-маленькому. По-большому нас выводили утром отдельно. Один раз я просыпаюсь, а у него крышка от параши под головой. Потом оделся и стучит. «Я не виноват!». Надзиратель ему говорит: «Раздеться немедленно!». Он не подчинился. Вот приходит человек 8 надзирателей и лейтенант. Его заставили раздеться, и через какое-то время меня комендант вызывает в тюрьму. Он у меня спрашивает, как себя ведет сосед. Я говорю, что он меня хотел побить и обзывал власовцем. Я сказал, что не хочу ходить с синяками и поэтому я не стал с ним драться. Привели меня обратно, его уже нет - перевели вниз, в другую камеру, в одиночку. И мне дают такого соседа! Старик-стариком. Борода большая. Он с лесозаготовок. Его там и взяли. Он мне рассказал, за что: следователь, который его взял, грозился расстрелять. А старик был совершенно невинен. Жил он очень богато, потому что жил в пушном городе. Он засаживал чесноком или луком по полгектара, а потом на рынок. И разбогател. Сына у него убили на войне. А дочь была с семилетним мальчиком. И познакомилась она с лейтенантом. А профессии у него никакой не было, пришлось бы ему начинать с самой черной работы. И решил тогда лейтенант в дом вселиться и стать там хозяином. Старик воспротивился.

 

(продолжение беседы, 2-я кассета)

- ... Он вызвал этого младшего лейтенанта, как-то тот уже распоряжается, где работать, не стал работать на стройке, где нужно было бетон мешать. Младший лейтенант задумал вот что: раз он продал в Кирове-то лук, чеснок, мало ли что, пришел в ресторан поесть. А тогда в ресторане можно было поесть без выпивки, недорого. Вдруг младший лейтенант подходит - а, папаша, здорово, ну не сердись, давай мировую... Сейчас принесут. - Поллитра водки приносит, товарища приглашает, как будто приглашает - свободно? - Свободно. - На самом деле тот его был, он взял свидетеля. И вот старика начинает, а старик уже охмелел. И старик начал - с нас три шкуры дерут: денежные налоги отдай, потом натуральные, овец нет, шерсть сдай, тоже шкурами, - и так далее. И кое-что на себя наговорил таким образом. Те ушли, свидетель есть, на старика донос, и за ним приехали, вот его за что. Теперь, понимаете, еще что интересно-то. Дело в том, что мне о таких махинациях рассказал еще Рукавишников. За молодой женой чекист поухаживал, а когда он на милиционера полез, драка, тот его еще плеткой, не плеткой, а у них такая дубинка, и дубинкой прямо при жене. - Я, - говорит, - ему наподдавал. - И тоже его судили не за то, что он наподдавал, а за политическую. На члена партии, на коммуниста напал, на милиционера, на власть при исполнении служебных обязанностей. Что он скандалил, себя безобразно вел, потерпевший-то, муж жены-красавицы. То есть я о таких случаях от Рукавишникова знаю, раньше, признаться, много знал, я на севере, на юге, на Кубани жил, там работал заведующим районной библиотекой... Я много чего знал. Но непосредственно такое, что можно человека убрать, чтобы дом достался целиком ему, этому младшему лейтенанту, целиком, с коровой, с телкой, может, и двумя... Короче говоря, можно так упрятать человека, убрать с пути, или вот жена понравилась.

Но потом кончились эти допросы, и мне следователь заявляет... Да, он у меня вот еще выпытал что - как переносите, как что? - Ничего, я больше лагеря опасаюсь, болел я туберкулезом, куда попадешь, лесоповал, зима, - кстати, и этого нельзя было говорить, потом я убедился, не буду говорить, как это обернулось, но нельзя было. Никаких панибратских разговоров с ними нельзя, потому что они, оказывается, с задней мыслью, чтобы чего-то выпытать. Узнать какую-то твою слабость, чего ты боишься, и прочее. Он говорит мне - следствие закончено, можете что-то купить, - а что купить, жена не приезжала, ничего не было, конечно, я ничего не купил. Но уже следствие закончено. - Какие у вас будут вопросы, просьбы? - Просьба есть, к прокурору. - Дело в том, что у нас обход когда был, раза два спрашивали, что вот прокурор, какие есть жалобы. Жалоб никто не заявлял, само собой. А тут я ему говорю - я хотел бы обратиться к прокурору. - Хорошо, запишу, вас вызовут. - Приводят меня, прокурор полковник Маслов. В форме, все. А они ходили то в артиллерийской форме будто бы, ну в войсковой, армейской. Кроме надзирателей, непосредственной охраны, они ходят в армейской форме, то ли чтобы их не презирали, население-то. Я же вижу, там стволы, полковник. - Какие у вас жалобы? - Вот какое дело, просьба у меня. Почему мне приписано, что я допустил антисоветские высказывания? Какое же это антисоветское высказывание? Я говорил, что колхозникам нужно на трудодни платить, хотя бы минимально, чтобы можно было жить. И в отношении налогов сказал, зачем натуральные налоги, зачем же шерсть, картошка, молоко сдай, и так далее, когда они земли-то не имеют, земля-то у них взята. Я вот еще что говорил, что пусть налог берут с них, как со служащих городских, с рабочих, от зарплаты, если ему ее не выдали, так зачем спрашивать? Я говорю, в чем это? Это же для укрепления советской власти нужно, чтобы люди здоровые были. Какое тут антисоветское высказывание? - Хотел-то сказать поскромнее как-нибудь, пообтекаемее, а распалился, примерно вышло, как сейчас. Тут, наверное, я на себя наговорил. У них приговора еще нет, но они, конечно, уже решили, что мне дать. А он говорит мне - квалифицирует, что это за высказывание, следователь, а не заключенный. Еще какие вопросы? - Нету. - Сколько-то дней прошло, может, семь, вызывают меня на суд, трибунал. Тут многие в тюрьме уже сидели, перед освобождением-то, там их полно, тем более на пересылке. Там полно, 170 человек только в нашей камере, там на полу спали, на нарах семьдесят поместилось, а сто на полу. Короче говоря, всяких людей, со всех мест. Вызывают меня в трибунал, опять ведут по двору, к следователю водят по коридорам, надзиратель ведет, он с оружием, приводят, заводят в зал суда, и судит меня не народный суд, кому десять лет дают, тех суд, а меня судит военный трибунал войск Комитета государственной безопасности Кировской области. Тогда назывался не комитет, а Министерство государственной безопасности. Нету, ни в коем случае не положено защитника, адвоката, кстати, и прокурора нет. Тройка, есть председатель суда, и есть двое членов этого трибунала. Кстати, слово трибунал как раз и происходит от слова "тройка" латинского. Заводят, тут барьерчик, поскольку судят меня одного, стульев тут больше, я сажусь, смотрю, в зале вызваны те, кто на меня сообщал. Настоящих стукачей двое, я теперь хорошо уже это выяснил, что должно быть двое. Это Замятин и парторг, который руки-то мне скручивал. Колхозный парторг. Он там бесплатный, организация же маленькая, а ему должность приписали, будто он что-то там делает на ферме, он ничего не делал. Парторг, мужичок, и смотрю, учительницы три, одна молоденькая, продавец. А почему учительницы, дело в том, что я еще потом кое с кем разговаривал. Я с сочувствием отношусь к учительницам ко всем, безусловно, они сами не стучали, но стукачи сказали, что они были, что они слышали. А главного стукача все-таки нет. Кто главный стукач? Ведь Замятин-то мог рассказать только то, что я в ресторане говорил. А то, что я накричал, что смерть Сталина спасет Россию, это ведь я в Васькине этом самом, понимаете. Там народ слышал, там же Замятина не было. Должен быть еще кто-то, потому что на допросах-то мне говорят то, что я сказал там, в Васькино. Значит, еще кто-то стукач платный. Я предполагал, кто платный стукач. Мы на частной квартире, в домике жили, мне там стекло нужно было вставить, я пригласил кузнеца. А он не только кузнец, а много чего умеет, подзарабатывает, кроме трудодней. Он мне и говорит так по-дружески - ты смотри, осторожнее с ним, - про председателя колхоза. Мол, он доносчик. Я думаю, а я так и предполагал. Беседу проводишь, изба-читальня, на току, на молотьбе, на гумне, и вот женщины (а я же рассказывать должен, как положено, какие у нас достижения, и прочее) - да что вы говорите нам, да мы не знаем, как с ребенками, мы не знаем, доживем ли мы до весны до следующей, до лета, - вот такие разговоры. Я не вступаю в эти разговоры, очень им сочувствую, понимаю все, но, как положено, все это говорю. Как положено было. Но смотрю, через какое-то время появляется этот председатель колхоза. Метлы переставляет, еще что-то и долго околачивается. Хотя это было до того, как я накричал. Но все равно, за всеми, видимо, слежка, старается. Ну еле его дождешься, а при нем вообще глупость несешь. "Американские рабочие ходят голодные на работу", и так далее, как "Комсомольская правда" писала, так и я. Когда мне кузнец-то сказал, чтобы поосторожнее с ним, я про себя и думаю, да и ему сказал - я понимаю. Когда я работал там, в школе, не в этом селе, а в другом, после ранения на финской войне (работал в школе год с небольшим, в военкомат меня не взяли, я снят с учета военного был после ранения на финском фронте), у меня закадычный друг был из этого самого Васькина, он в избе-читальне работал. Он заведующим школой начальной был, и он ко мне прибегает за 6 километров, то да се. Раз вдруг вызывают меня во вторую смену, вот, Василий Васильевич пришел, просит вас. - Сейчас, подождите, закончу урок. - Закончил урок, прихожу. Он рассказывает мне такую вещь - вот что, я пропал. - А что такое? - Меня Бурков (??) вызывал (это начальник милиции был), что будто бы я срезал револьвер у милиционера у пьяного. - Там гулянье было, милиция там присутствует, его напоили. А там гулянье, скажем, Покров в этом селе, в этой большой деревне, Троица в другом. Не просто, как у нас, в Кировской области, у нас без угощения без всякого, без пьянки, одни танцуют, другие смотрят, а тут с угощениями. Милиционера-то угостили, и он спал за житницей, за амбаром, спал в тени. А Василий-то Васильевич, ему теперь приписывают. Бурков говорит - отдай, мы знаем точно. - Кто-то, значит, доложил. - А я, - говорит, - отрицаю. - И так отрицал до конца. А почему он отрицает? Если он признает, то есть револьвер отдаст, а, оказывается, милиционера за это на три года посадили. Он отбывает - я потерял оружие... - и уже прошло это, он был подросток, студентом учился в училище. Прошло это, и он сейчас боится. И сдать боится, потому что посажен милиционер-то, он знает, и не сдать... Ну, решил отрицать. А что отрицать, кто-то очень здорово на него донес. - На кого предполагаешь? - Я в колодец брошу револьвер. - Вот что, смотря по тому, как на тебя донесли. Ты кому показывал? - Нет, я никому не показывал, стрелял в лесу, на елке начертишь мелом и попасть. - Две учительницы были. И говорит, вот она донесла, на беленькую. Его потом, действительно, арестовали, он мне из лагеря писал письма. Короче говоря, я это вспомнил, поэтому когда кузнец мне сказал (а она вышла потом замуж за председателя колхоза), я и подумал, вот кто стукач, конечно.

На суде, трибунале-то, я за этим барьерчиком, а тут, вижу, три учительницы, Замятин, а главного-то стукача нет, он платный, он сохраняется, чтобы не знало население. Я думаю, как бы мне удостовериться. Огромный срок дадут, а может, расстрел. Что бы ровно интересоваться. Нет, думаю, надо узнать. И действительно, я узнал. Когда стали допрашивать этого парторга, который на другой работе числится, такой мужичок невзрачный, показывает - мы его взяли, увели, скрутили руки, заперли, - тогда на него председатель трибунала - а ты почему не донес? - А я... (мнется) - Почему не донес? - Я, я, я думал, что председатель колхоза сказал, я думал, что достаточно. - Как я и предполагал, главный доносчик, стукач - председатель колхоза. В трибунале за столом-то трое сидят, как на сцене, я сижу за барьером, тут свидетели. А против меня точно стол стоит, через зал, там молодой лейтенант, секретарь, который все протоколирует. Я перескочу несколько. Этот секретарь, по-моему... Несколько лет назад нас собирал секретарь госбезопасности, его фамилия Вохмянин, вот как дело сложилось. Я же не знал тогда, сидит и сидит, не подумал, что кто-то может знать меня, знать - не знать, но слыхать о такой деревне. Но выясняется позднее вот что. Когда я освободился, я зашел сначала к тете, думаю, мать моя испугается. А тетя, она моложе мамы, боевая такая, она не испугается. И вот она пошла - Надя, открой! - Да чего ты ночью, полуночница? - Да надо, открой. - А я за дверьми, сказал тете, что позднее зайду, а то вдруг она упадет. Заходим, я позднее. Конечно, тетя спросила вначале, освободили ли меня, а то, может, бежал. - Вот говорили братья, сестры мои (а я им всем помогал, когда они учились, посылал им денег, я один офицер, правда, тогда офицером не был, сержантом воевал, отца убили подо Ржевом в конце 41-го года еще, были 2 письма, а потом похоронная), а я с ними спорю (они уже все взрослые, с которыми я нянчился), что Александр все равно придет, а они меня ругают, что я дура, кто возвращается с таким сроком, срок дали такой, а я ведь им говорила. Потом она мне рассказала еще вот что. Приехал в отпуск брат Николай, старший, и мать рассказывает, что на Троицу, как в девках только ходила, пошли на гулянье большое, за 10-15 километров съезжаются, с девичьих времен не бывала, и там Николай проходил все время с каким-то военным в милицейской форме. Они в сторону отходили, лежали на траве. И Николая-то нашел тот самый секретарь, который против меня сидел. А как он нашел? Спросил, нет ли тут Мильчакова, чтобы брат у него был в заключении. И Николая ему показывают. А Николай был тоже офицер, капитан в военной форме. И они долго разговаривали. А я, будучи в лагере, разве подумал, что это земляк мой сидел? И тоже про себя, в душе так головой качал, что действительно, все так, с колхозниками? Что Россия пропадет. Мне там - говорил ли ты так? - Говорил. - А тот слушает, пишет. Так думал ли я? Я не думал, что освобожусь, никаким образом, потому что я реалист. Я и сейчас им остался. Если с 37-го года люди не вернулись, где же вернуться с моим здоровьем, через 25 лет. И 5 по рогам, 5 лет поражения в правах. Думал ли я, что сидит человек из деревни, которая в полутора километрах от нас, и думал ли, что сообщено это брату, что мать узнает такие подробности?

Но вернемся к трибуналу. Вот такая расстановка участников. Всех допрашивают, одна молоденькая учительница все время плакала, не могла никак удержаться, а одна глазки строила председателю трибунала. Он, конечно, думает - ага, после занятий, пока еще не отпустил свидетелей, а потом в ресторан или куда-то пойдем, - я, к примеру, так думаю. А ту, которая плачет, мне ее жалко. Попала, как говорят, как гусь в ощип. А я думаю, как бы мне передать жене, какой мне срок (я ведь не знал, что она выйдет замуж, она потом уехала, вышла замуж. Кстати, в Пермь уехала, сейчас в Перми, они вместе работали, жена первая). Трибунал идет. Одна девушка плачет. Конечно, обо мне жалеет, ей-то ничего не будет. Другая глазки строит. А я, по своей привычке, если я восстановил неизвестно для чего рукопись, то тут тоже наблюдаю. Может, не поверят мне, но иначе я бы не рассказал вам так именно, если бы не наблюдал. Но тут пришел такой момент, что не до наблюдения стало. Я внутренне похолодел, на фронте у меня так бывало. Если смертельная опасность, похолодеет под ложечкой, весь сожмусь, но я никогда не терял сознания, никогда не терял самообладания. Там нужно смотреть, кому-то подсказать, потому что там бой, самолеты летят, небо ровно черно. Это в Молдавии, после форсирования Днестра, самолетов столько. И когда они подходят над нами, раньше начинают бомбы-то, самолет летит, а бомба сюда, прямо она никогда не падает, летит наискосок, по ходу самолета. Но тут самолет делает малую скорость, потому что иначе попасть трудно, и вот самолет отделяется, думаешь, ну вот, твоя бомба. А тут у нас ни окопов, ничего, потому что из окопов нас давно вышибли, с кладбища вышибли, там из-за памятников хорошо было стрелять. А тут уж вот обрыв, но не к реке, к реке-то обрыв правее от нас. И песок, до реки-то еще метров 400, нет, 800. А тут просто широкий овраг, не глубокий, а мы просто, чтобы нас не убили, лежим, а тут они на нас, они лупят по нам. Как отделилась бомба, как она летит, а у нас был командир батальона молодой, примерно моего возраста, казалось так, для командира батальона молодой. Я в пехоте тогда был... вышибли с этой Молдавии. Короче говоря, мы с ним лежим, ни окопа, ничего, я вот так голову закрою, бомба воет ужас как, с нарастающим таким грозным воем, ну, это твоя, ровно на тебя, потом вдруг тебя землей осыпало, осколки прожужжат. Я сожмусь, и ни разу не было такого случая, чтобы я потерял самообладание, чтобы я заорал, побежал или чего-нибудь.

Так вот, про суд. Я здесь так же сжался, весь похолодел, когда зачитывали приговор. А он, председатель суда, рассказывает, как будто нарочно, чтобы грознее было. Читает так - по такой-то статье (террористической) - 25 лет лагерей строгого режима, по такой-то статье (антисоветские высказывания) - 10 лет. Я и думаю - не расстрел! - Вот где похолодел, слушаю дальше. Потому что я не знал, если, кроме двадцати пяти, еще прибавляется, то расстрел, выше же нету срока. А я не знал, что на самом деле так: в совокупности, и так далее, к 25 годам лишения свободы в лагерях строгого режим и 5 годам лишения в правах, когда освобожусь. Немножко отошло, но постепенно отходило. Теперь, когда меня повели (я галоши снимал, потому что валенки-то я худые одел, все равно снимут все хорошее, из-за этого, кстати, я в военной форме пошел, потому что я слыхал, что они военную форму не отбирают), я думаю, кому дать знать, взглядом или каким-то образом, чтобы жене сообщили приговор. Я тогда ничуть не думал, что она выйдет замуж. Потом, когда писем не стало... Два письма в год нам разрешали, я писал ей, ни письма, ни посылки. ... Я ей большую сумму передал ... потому что я за границей был... "Лет двадцать строгой каторги, лет двадцать поселения, я денег накопил. И по указу царскому вернулся я домой. Покуда были денежки, меня ласкали, холили, теперь в глаза плюют". Некрасовский богатырь Святорусский. Она (девушка-учительница) сидит-то далеко, как меня повели. Кстати, меня не сразу повели. Пока ждал надзиратель, пока я надену галоши, потому что худые валенки-то были. Повели, они тоже уже все там сидят, им не разрешили пока выходить, пока не поведут. Они все сидят рядом. Я на эту девушку-то раза два взглянул, с этой целью, не знаю, передала ли она. Наверное, просто кто-то и так мог бы проболтаться, мол, 25 лет. Приводят меня уже в другую камеру, там 5 человек, и к моему большому огорчению, один из них немец, а я их терпеть не могу. Может быть, меня сейчас кто-то порицает, что здесь я о фронте рассказал. Но я фронтовик, и это мне незабываемо, и позорно мне отказаться. В ту камеру определили, и я там долгонько был, недели две, там немец еще другой был, хороший человек. А этот все время, понимаете, канючил, чтобы ему то врача вызвали, то еще чего-нибудь, то ему дали кашу плохую, хотя мы понимали, кто там ее улучшит. В общем, нервотрепку устраивает. А другой, видно, что он работяга, хороший человек, он из немцев, которые у нас жили, а этот, видимо, попал, который совершил преступление во время войны, могли освободить, а потом снова Берия подметал. Оказывается, на стольких многих предприятиях, на угольных шахтах, на лесоповале работали заключенные, что теперь, когда их много очень умерло от ужасных условий, там работать некому стало, и снова, этот немец-то говорит, очередная вербовка. Почему? Так и оказалось, этих двоих-то, я говорил, высокие посты-то занимали, их вот когда хватились. Они чего-то там наговорили один другому, на охоте были, ночевали у костра, давно. Тогда не арестовали, сейчас всех стали подбирать, даже бывших пленных, сначала освободили... Снова стали подметать, это я понял по этим людям, они все до одного 10 лет получили. Последнее, что я хочу сказать, что нас самым необычным образом, для меня неожиданным, как повезли. В машину нас сначала наставили столько, сколько поместилось стоя. Американская машина "студебеккер", у нее кузов большой, никаких скамеек, ничего не дали. Команда "садись", и мы сели таким образом: на согнутые ноги друг друга. Но не то тяжело, что сядут на меня, следующий ряд только один, но здесь как согнули через колено, я думал, я без ног окажусь. Вот повезли, везут в Кирове, а народ-то идет, на окраине города бараки, пересылка. Народ смотрит: что такое? Ведь когда понемногу везут, так воронок, на нем "Хлеб" написано или что-то, она же закрытая, ящик, а тут очень много скопилось, накапливали куда-то, видимо, эшелон. Тогда-то мы еще ничего не знали, потом я так думал. Повезли нас, население-то ошарашили. Тут кинотеатр "Октябрь" через улицу, каждый день хоть околачивайся там, никто не подумает. Во-вторых, что это такое, посмотреть на нас. Дело в том, что я в своей одежде, а ведь есть из лагеря в лагерь. Вот какой-то расхрабрился старик, нес какую-то сумку, и - раз! - эту сумку с хлебом нам. У нас четыре надзирателя сидят, надзиратель на него заорал - ты что, врагов народа кормишь! - Ты еще молод, ничего не понимаешь, - и так далее. Шофер-то не останавливается, старик в безопасности. Поместили нас в камеру, допустим, на семьдесят человек, а там сто семьдесят человек. Что самое характерное скажу об этой камере. Во-первых, я как-то забыл, что я опасался блатных и сук, это я тут названия узнал...

- Это на пересылке?

- Да. Тут я воров перестал опасаться, потому что с Рукавишниковым то, се, о лагерной жизни. Перестал опасаться, а тут опять сразу похолодел весь. Смотрю, настоящие уголовники сидят, и сколько их. А знаете, что оказалось? В лесу воевали эстонцы, латыши, литовцы, их оттуда взяли, в той одежде, вид такой обросший, полудикий такой. Я думаю, вот попал. Скажу, что отметить. Во-первых, вот что. Уголовники действительно тоже были, но не в нашей камере. Строго у нас политические только. Нас очень долго держали, я потом сообразил, нас концентрируют, на эшелон набирают. А там эстонцы, литовцы, латыши, бандеровцы, те, которые в американской армии воевали, один из Днепропетровска, сын профессора. Его подростком увели немцы, угнали, а он потом в Западной Германии оказался. Американцы пришли, они его могли взять в армию...

- Я вас перебью: в каком это городе пересылка?

- Киров, Кировская область, там судили, там, в Кирове, пересылка. Последнее мне хочется сказать. Уголовники. Через коридор-то слышно, мы в каменной тюрьме хорошо слышим, привыкли, а тут деревянная. Во-первых, матерщина, во-вторых, плач, рев - он, сука, мне глаз выдавил, - и так далее. Потом все тарелки, то есть алюминиевые миски пошли в ход, драка у них. Это было. Но когда стали выводить на прогулку, то тоже такой же ящик. Я так называю, но ... ящик большой, а тут как бы нары, полати сделаны, там ходит надзиратель. Ты у надзирателя видишь только полушубок, валенки и ватные брюки, зимой дело было, зима 51-го, 52-го года.

 

(конец 1-й стороны. 2-я сторона кассеты).

- ... Вот, значит, на прогулку водят, причем прогулку давали полчаса. Во-первых, мы уже осужденные, что-то проболтать, передать кому-то невозможно, а второе, нас ведь готовили куда-то на работу везти. Значит, нельзя морить нас, надо, наоборот, чтобы мы работяги были. Я так предполагаю. Но если (в лагере), политические мы были, нас гулять в эту клетку никого, кроме двоих, ну, сколько из камеры, (не брали), а тут, понимаете, камера 170 человек. А там уголовники. Их вывели, а им тоже какой-то этап был. На пересылки этапами и везут. А уголовники - очень недисциплинированные заключенные, они дырки просверлили, сучки выбили, на нас - а, враги народа, фашисты, - и так далее. А эти терпят. А уголовники заставляют подростков, которые из ФЗО сбежали, кричать. И я в чем убедился, в тюрьме еще убедился. Не двое когда мы с Рукавишниковым были, а потом, когда нас человек пять было. Рассказывали мне вот что: любовь процветает даже в лагере, в тюрьме, среди заключенных. Я, конечно, никогда об этом не думал, потому что просто ситуация такая, что там о любви говорить. Помните картину "Всюду жизнь"? Заключенные выглядывают, женщина с ребенком, там голуби прилетели, они им крошки кидают, и так далее. А тут я бы главу такую назвал "Всюду любовь". Как она происходит? Вот в "Крестах" сидят в Ленинграде. 999 камер, в тысячную кто-то замурован, кто строил, чтобы никто не знал. Там попадали такие уголовники, которые сидели вместе с политическими, им дают политическую статью вот за что: например, надзирателя убили. Ну что ему, дашь 8 лет, когда у него уже срок есть, ну прибавится, какая разница. Тогда им дают политическую статью "террор": убил коммуниста, военнослужащего. И дают 25 лет, попадает он в лагерь этот. Они друг друга быстро находят, по жаргону, и так далее. Это шайка воров. Они и хлеб могут у всей бригады захватить, когда на хлеборезке получают на бригаду, и прочее. Все это потом я узнал.

А тут дырки просверлили, сучки, кричат - кто из такого-то города? - И тут встречаются, и в камерах, передают на нитках. У уголовников меньше строгостей, чем у политических. У нас Боже сохрани, чтобы на шнурке что-то передать. Вот сучок, тут глядят, как никогда, уголовники, потому что не политические, как мы, которых обзывают всячески, а девчата, женщины, допустим. Узнают один другого, девушка подзывает парня - "Ваня, милый, Ваня, сокол, я страдаю по тебе. Если ты меня изменишь, ох, как тяжко будет мне". - А тот отвечает через дырку - "Да пошла ты, Машка, к черту, а кто деньги-то украл, когда я, как стелька пьяный, ночь с тобою коротал". - "Ваня, милый, Ваня, сокол, ведь и я сижу в тюрьме. Если ты меня изменишь, ох, как тяжко будет мне". - "Ну и Машка, ну и девка, с ней нигде не пропадешь!" - "И нигде ты, Ваня, милый, лучше Машки не найдешь". Я раньше думал, как бы узнать, как это в лагерях? То есть, конечно, не желая сесть туда, когда законопатят на 25 лет, когда никакого выхода, никакой мечты, ничего. "Оставь надежду навсегда всяк, сюда входящий", как перед адом написано. Очень жаждал узнать, как там, что там, любопытство, любознательность такая. А тут, Боже мой! Дня не пройдет, чтобы что-то не открывалось. Удивительно, никто не мог мне рассказать раньше что-то подобное, ничего. Рассказывали, как били, как голодали, а тут все открывается. Это мне рассказывали те, кто в "Крестах" сидели. Подростки больше всех хулиганят, у них срок небольшой.

Еще эпизод пересылки. Мы идем, когда нас в туалет-то водят, ну, оправляешься по-большому, как-то приучается организм, что ты в парашу не оправляешься по-большому, а как-то к этому времени, я тогда еще сравнительно молодой был, здоровье, слава Богу, было же. Нас выводят в одно время всю камеру, пока мы все там не оправимся, не умоемся, надзиратель ждет, некоторые, кто умылся уже, курят. Я не курил никогда в жизни и, кстати, не матерился ни на фронте, ни в заключении. Короче говоря, эти блатные и суки, уголовники-то, когда нас проводят, они (мы же никогда не открывали сами это окошечко, кормушку эту, потому что нам и карцер будет, ой, что будет, а от них отвернутся, чтобы не тратить нервы с ними) высовываются, всячески нас обзывают, а у нас не только я в военной форме, а оказались взятые из армии бандеровцы. В армии служили, отца, допустим, арестовали, значит, и их прихватили, а они в военной форме. Ко мне подходили, так как я в шинели, разговаривали, о себе рассказывали. А я из офицеров-то один был. Старая шинель, но она мне жизнь спасла один раз. Они и на меня орут, особенно раз в военной форме - враг народа, власовец, - и прочее. А один не вытерпел молодой, в военной форме, не вытерпел, остановился, и тому блатному (а он орет, визжит, топает ногами) - ну хорошо, я враг народа, а ты кто? - А я вор, сталинский сокол! - Видите, какие вещи они могут говорить, и им сошло с рук. Еще что. Там, ясное дело, душно. Некоторые изнемогали до ужаса. Я в жизни такое видел, что я это как-то шутя переносил. - Хотя бы скорее в лагерь увезли! - А я думаю про себя - нет, это еще пока цветы, а ягодки еще наши будут впереди. - И ко мне подходит один, на отца моего немножко похож, и по возрасту, и говорит - правильно ты говоришь, там эту пайку (которую на стол-то приносят) надо еще заработать. - Мы там довольно долго были, месяца полтора, но в конце концов нас увозят. Опять же на таких машинах, как я рассказывал, ужасно, ноги-то выламывают, не на воронке, как всех, и подвозят к станции. Я там знаю все, но подвозят к такому месту, где товарняк стоит, не можешь понять, которая станция... На Мурманск, другая магистраль на Урал, Москву, Ленинград. ...Котельнич, это следующая за Кировом. Привозят, выгружают, и там принимает нас уже охрана поезда этого. То нас сопровождала от этой тюрьмы ВОХРа, а тут охрана, которая нас повезет, она должна по счету принять... Нас принимают. Вот стоит майор, список у него есть, а заключенный должен говорить фамилию, имя, отчество, статью, срок. Охрана из войск МВД, не из госбезопасности, а из МВД, они стараются, запинаются, начальник приказал, где-то штыком, нас ведь охранять надо. Я и думаю - ведь сами вы колхозники большинство (в войска берут, кто заморен, кто что, куда в армии служить), и как и для кого вы стараетесь? - В общем, погрузили, все, я, бывалое дело, в этих товарняках, в этих вагонах, я врываюсь, знаю, что делать, потому что нас на фронт бакинский из Ачинска, Красноярского края везли и то в таких вот вагонах, я стараюсь нижние нары занять. Там пересчитывают, в ладони хлопают, в один конец всех загонят, потом пересчитывают. Всех интересует, куда везут. Не можем понять. Проехали Котлас, но мы же не знаем, что Котлас. У нас одно окошечко маленькое, но мы не имеем права смотреть. Да и как держаться, чтобы смотреть, тут прутья. Куда? Всем бы хотелось, чтобы не на Север. Просто тоска берет, если на Север. И все равно, каких только людей не находилось! Я с первым познакомился на этой самой пересылке, так он эмигрант из Китая. Там были русские эмигранты из Мургена и из Харбина, там полгорода Харбина одни русские. Один из Шанхая, староста, я как-то сразу к нему подошел, он начал меня спрашивать, кое-чего сам рассказывать, это был Лысогорский (??) Артемий Сергеевич. Он из Москвы возвращался (у Солженицына есть, как это называется, шарашкина контора, они там самолеты, что-то еще создают, но самолеты создают специалисты, а они всякую секретарскую работу, слесарскую работу), и вот он из такой шарашкиной конторы, где хорошо было, масло было, что угодно есть, его перебрасывают, вот тоже с нами попал. Самые различные люди, чего не ожидаешь. И вот мы не ожидали, что среди нас найдется такой, который разъяснит, куда нас везут. Один бедный пленный не был дома, на воле, на свободе, больше десяти лет. В армии сержантскую школу закончил, 3 года отслужил, ему осенью демобилизоваться - война, в войну попал в плен, там в лагере, здесь сразу в лагерь попал (как это подготовленный боец не мог убежать!). Вот человек, который не был на воле больше 10 лет, это же в 52-м году нас везут, а война же в 41-м началась, в середине года, да еще до войны служил. Поди, 14 лет человек не бывал дома, на воле ничего не знает. И вот два полена составит, там чурка была, и в окошко выглядывает, где останавливаемся и проезжаем. И вдруг останавливаемся в одном месте, он узнает поселок. - Да, - говорит, - ребята, нас едва ли не в Воркуту прут. - А что такое? - А вот, за Котласом уже едем. - Как ты знаешь? - А вот как знаю, сестра моя вышла замуж сюда. Я письмо написал уже давно, треугольник, остановимся, может, я кину. - И он подобрал такого, что видно по людям, что можно надеяться, и кинул какой-то женщине, она подобрала - отнеси, тут адрес есть. - Конвойный заорал, стоят надзиратели на площадках - стрелять буду! - А в кого стрелять, к этому не подберется, а в женщину уж не будет стрелять. - Уйди сейчас же, курва! - на такую пожилую женщину. Он думает - наверное, не осмелится женщина, - а сам все-таки смотрит. Он-то ожидал сестру или зятя, а смотрит, отец его бежит! В таких узеньких брючках, не то, что по моде, а дырявые, тощий, в валенках подшитых, великих для тощего человека, шапка, одно ухо так, другое так, и оглядывается. Эшелон стоит, а куда? Где? А тот ему кричит, это аккурат против улицы, хоть она и вдалеке, но подходит. - Тятя, это ты? - Тот ему сообщает кое-что, говорит - ты жив? А мы ведь думали, что тебя нету в живых. Во время войны понятно, а после-то. - Ну, у них разговоры, а этот опять, конвойный-то - уходи сейчас же! - и клацает автоматом. Тот отступает, отступает, а сам говорит, кое-чего сообщил. Так вот, нашлись такие люди, которые на этих дорогах бывали, остатки лагерей когда строили, в тайге, по болотам проведена была железная дорога, и в 42-м Воркута уже уголь давала, Донбасс-то потеряли мы. Тогда еще паровозы ходили на поленьях, на дровах, он плохо тянет, а тут с Воркуты уголь пошел. Нашлись люди, которые вот что сказали (в лагере-то покосилась вышка, давно покинут, никого там нет, и деревень нет, едем, сотни километров проедешь, никаких деревень нет, а дорога проложена)... Таких встретить, это очень редкость большая. Такого встретил старика, который приведен, первые они пришли, их конвоем вели, у них даже конвойные замерзали. Так вот, те, которые эти места узнали, говорят нам - здесь под каждой шпалой человек.

Наверное, на сегодня закончим, я больше не могу.

 

(продолжение беседы 13 июня 1997 года)

- ... Я попал в исключительно тяжелое положение, чего не ожидал. То есть я ничего хорошего не ожидал, потому что я попал в руки чекистов, сталинских чекистов, это при жизни Сталина все было, но я не ожидал, что есть там и другие противники для меня, которые создадут мне совершенно невыносимые условия. Дело в том, что я не считал, что я невинно попавшийся, как люди попали в плен, это невинные. Это по вине Сталина, его окружения такое положение создалось, что попадают люди в плен. Хорошие наши люди, хорошо подготовленные для войны, оружие было, все, попадают в плен. Не по своей вине, потому что их оставили фактически без оружия, не разрешили окопы отрыть, оборонительную линию создать, чтобы были проволочные заграждения, минные поля, чтобы в лесах были партизанские отряды подготовленные. Ведь мы на финской войне... Нас "кукушки", так прозвали, у них небольшие нары были сделаны, такие полати, с деревьев стреляют, мы их не видим. Очень много погибло от "кукушек". Мы по шоссе идем, а в сторону чтобы пойти, чтобы их убить, чтобы их видеть, там мины везде. Понимаете, как этот Карельский перешеек был укреплен. Одно я вам скажу - если бы не Сталин руководил, если бы у нас какая-то демократия была, хоть малейшая демократия, чтобы можно было обсуждать это, конечно бы, Георгий Константинович Жуков, конечно, Василевский, конечно, Шапошников, они бы обязательно подсказали, что ни в коем случае не нужно разоружать эту сталинскую линию, она была разрушена, для обороны нужна, попробуй тогда взять немцы ее, так она была за старой границей. Вот, так это в лесах бы только сунулись куда-нибудь. Они по дороге идут, их хорошо бить из лесов, а они суньтесь? Как вот мы попробовали в финскую войну сунуться. Везде заминировано, они на лыжах, они уходят, а у нас и лыжники напарывались на мины. То же самое.

Так вот, я себя не считаю, что попал, как пленные, еще кто-то, невинным. Таких было большинство. Я попал, потому что за добро злом мне заплатили, я заступился за колхозников, заступился за учащихся в сельских школах, в данном случае, потому что им не платили ничего, даже за работу, с нами работают, а им ничего не платят. Значит, по тем законам, которые существовали, я виноват. Перед народом я не виноват. Перед Родиной я не виноват, хотя врагами народа называли нас, меня то же самое. А по тем законам, я выхожу перед государством, перед этим коммунистическим правительством, сталинские законы там были, я очень виноват. Мне пощады нет, само собой. Меня некоторые эмигранты спрашивают - ты-то за что сидишь? (Эмигранты из Китая, из Мургена, из Харбина, их там по полгорода русские были, отступили когда из Сибири, там от Колчака остатки, и раньше некоторые уехали. Были и из других городов, но мало, а вот их этих городов). - Я им говорю - у тебя вина страшно большая (с Александром Александровичем разговариваю): перед законом, перед народом, потому что ты в японской армии на Халкин-Голе был, радистом, связистом высокого класса. Страшно большая вина. Но ко мне здесь отношение со стороны чекистов хуже, чем к тебе. Несмотря на то, что статья ужас какая. - Да что, подумаешь, вятский болтун. - Вот вы с нашими людьми (вот сколько военных, попали по военной статье, бывшие пленные, есть мне ровесники, моложе есть. Есть сейчас из армии попали, разные), так вот вы можете с ними говорить? - Нет, с вашими людьми нельзя говорить. - Да, они патриоты остались, с ними очень трудно говорить, они всякого изменника Родины (надо же, в японской армии воевал, попал-то он на Халкин-Голе, нет, он там-то ушел, он после попал, когда пришла Советская Армия уже в Манчьжурии, когда к власти пришел Мао Цзе-дун)... - Нет, с ними нельзя говорить. - А вот я могу с ними говорить. Они меня везде окружали, вот только я ступил на пересылке. Они всегда окружают и говорят со мной, они понимают меня, как свой со своим, вот поэтому я для сталинистов опаснее, и ко мне отношение хуже.

Теперь помните, я вам будто такую несуразность сказал, что много там было веселых, а я-то уж веселый не был, а почему? Я очень реально смотрел на положение: 25 лет, как я могу выдержать по состоянию здоровья, если я до этого по болезни демобилизован даже? Искупался я во время войны, во время отступления, в апреле месяце, в Днестре. Я заболел тяжело очень. Когда лежал, чтобы нашли меня наши, я послал эту хозяйку, где я жил в землянке (мне ровесница хозяйка, знает прекрасно русский язык и немецкий, я задумался, кто она такая, но спросить было неудобно), дал ей записку, и действительно она нашла, так меня немедленно фельдшер на повозке, когда увидела, в каком я состоянии, и температура 40, хотела везти в санбат. Я не поехал. Как это так я поеду в санбат, госпиталь дивизионный, не раненый? А нужно было ехать, потому что кое-как они меня подняли на ноги, только шатаясь, а там в поход, под Яссы, 50 километров, идем в основном ночью, днем 4 часа привал, а у меня работы! Конечно, можно было от работы этой отшатнуться. А пополнение такое, что их еще языку надо было учить, раскреплять, работы было полно. А лошадь одна от штаба, отступили же мы, много чего оставили. А у меня кровь накапливается, плюю, смотрю - кровь. Я с лошади сошел, кому-то отдал лошадь. Помните, журавль, проглотил кость, подманивает волка, что говорить не может, так и я. Боюсь, что кровь пойдет. Наш фельдшер подошел, топчется возле меня, - да это, наверное, из носа. - Какое из носа, я захлебываюсь. - Потом санрота едет, молодой врач, капитан, а он сразу сообразил, дает мне хлористого кальция, чтобы кровь остановить, я тогда не знал, что такое. Немедленно мне укол, на повозку посадил, сказал, чтобы везли потихоньку. Так в санбат меня все-таки взяли, но я оттуда ушел скоро, как почувствовал себя хорошо, это в Молдавии еще. Под Яссы в бои мы не попали. Все это у меня прошло, я не подумал, а когда мне тяжело после войны стало, когда отказали в демобилизации-то, у меня настроение по-страшному (упало), что не демобилизуют, я хотел в аспирантуре учиться и по призванию работать. И из-за плохого настроения, это очень много значит, у меня ТБЦ, туберкулез. Долго все рассказывать, 3 раза был плеврит.

И с таким здоровьем через 25 лет я не вырвусь никак, и у меня веселого настроения не может быть. А у других спрашиваешь, - что же вы подняли восстание против такого государства, воюете там, - допустим, бандеровцы. - А мы думали, что мы еще не успеем доехать сюда, нас американцы освободят. - Да если учесть, что они посылки богатые получают. Посылки не получали только русские и немцы. Немцы потому, что там переписки даже не было с Германией. А русские потому, что от врагов народа отказывались даже ближайшие родственники. Это как правило, в том числе у меня. Не говорю, что они все меня ненавидели, ненавидели, что я попался, мои братья и сестры. Как теперь их карьера? А посылать было нечего, мама в колхозе, у нее еще дети есть и маленькие. Очень богатые посылки получала Прибалтика и Украина как раз. Там у них такое правило: если, может быть, семья выслана и родственников близких нет, соседи посылают. Считают за обязанность, как круговая порука, если не пошлют, то осудят другие. А посылка делала все: посильную работу, полежать, отдохнуть на койке, и так далее. Если дашь деньги, то тоже можно. - Ну вот - мы не успеем доехать, дескать, как освободят американцы. - Был "Голос Америки", то, се. А я на это ничуть не надеялся. Я хорошо понимал, что из себя представляла американская армия, знал это, кстати, это немцы подтвердили, которые со мной были. Вот они подходят, города они без боев брали, свободно отступали немцы, а если кто-то постреляет в них, гитлерюгенд, например, они останавливаются, вызывают авиацию, и полгорода могут снести, так воевали. То есть я понимал, что Америка тогда на нас не нападет. Дело серьезное: с нами надо воевать, не то что там с гитлерюгендом (это подростки по призыву Гитлера мобилизованы были). Те постреляли, нарушая запрет командования не стрелять в американцев. С нами им пришлось бы воевать самим, а вот уж это-то они не будут, я думаю, и впредь никогда. Это одно. Второе. Скажем, у них атомная бомба, у нас нет, это дело серьезное. Но наша армия стоит по европейским странам, а атомная бомба для армии не очень-то страшна, армия рассредоточена, она для города страшна. Потом. А что им скажет Франция, Англия? Вы атомную бомбу кинете, это же война, а нас-то вы как защитите? Я не говорю, что это где-то написано, я сам так понимаю. Поэтому у меня надежды на Америку не было, кстати, я и сам не хотел, чтобы Россию бомбили атомными бомбами, и этой ценой нас освободили. Я не хотел. Я почему не хочу, чтобы вы записывали, потому что у меня не все можно писать, что я бы хотел. .....А потом из-за того, что я русский, они бы меня со свету сжили. А я полностью в их руках. ...Кому-то две ложки каши, мне одну, а ..... латыш у нас там был, ему полную миску и с маслом. Короче говоря, я это все в объяснение того, что вздор какой-то сказал, что я был невеселый, а другие веселые были. Вот эта надежда, что завтра освободят, Америка или кто, их делала легкомысленно-веселыми. Оно примерно все это так получилось, но через 40 лет. А они думали, что завтра. Например, Фольбрехта я упомянул, который со мной лежал по ТБЦ. У нас побег совершен был, у нас там все взбудоражены, побег - это редчайший случай, трудно в тундре убежать, их долго искали, нашли. Фольбрехт говорит - да чтобы я в это болото полез, - там болотистая местность, она сухая летом, но кочки вот так, чекистов батальоны шли, они проваливались все по горло, - я ни за что не побегу, я и на поезде не поеду, только самолет. - Его в Берлин, значит, повезут на самолете.

- А он немец, русский немец или пленный немец?

- Нет, он попал после войны, ведь там была граница между ГДР и ФРГ, а Берлин был на территории советской зоны оккупации. Только 100 километров было железной дороги, по которой поезда ходили, потом и это перекрыл Сталин. Они сделали мост такой, уголь и то нужно было возить в Западный Берлин. Они самолеты нагружают, здесь ссыпают, даже уголь, не говоря обо всем остальном. Короче говоря, немцы тогда свободно могли удрать. Представляете, трамвай идет, метро, подземка идет и по восточной зоне оккупации, и по западной. И наши удирали, были случаи, наши удирали солдаты. Но этих случаев немного, а немцы-то. И вот этот Фольбрехт, он был настоящий нацист, неонацист. Было сделано так (он сын генерала, кстати): когда в Западной Германии создали армию под видом, что это полиция, на самом деле армия настоящая, обучали, как в армии...

 

(продолжение беседы, 3-я кассета)

- ... Про нашу армию, про Советскую Армию говорят так – подумаешь, герои, за стакан водки в атаку ходили. Это ложь. Потому что водку у нас выдавали, во-первых, не стакан, а сто граммов, зимой...

- А кто это говорил?

- Все, кто против нас настроены, например, как Западная Украина, Прибалтика. Видели, как бежали наши - "как бараны, бежали". - Ну что, а если с чердаков, из-за углов стреляли вовсю, безоружный человек бежит, машин нету, бежать не кучей, ведь стреляют. Я вот что скажу, девушки. Вы учитесь на жизнь смотреть реально, сколько чего было, сейчас обратную сторону умалчивают. Раньше в одном умалчивали, сейчас в другом, как будто в нас не стреляли. Да, наши из Прибалтики убегали, что ж делать, так получилось, когда без оружия, с винтовкой оказались против танков, самолетов, и так далее. Я про себя говорю: надо бы молчать... не мог, когда про Красную Армию так говорят. - За стакан водки в атаку ходили. Это ложь. Я наоборот, за этим очень смотрел, что никаких выпивок, никаких. Если боевая обстановка, надо в атаку идти, шутка, что ли.

- А расскажите нам, пожалуйста, как вы в лагере жили, какие бараки были, по сколько человек.

- Деревянные бараки, две секции и три секции, одноэтажные, само собой. Но не думайте, что из бревен, этого не было. Они дощатые, врыты столбы, на эти столбы обшивка, тесом, а внутри, чтобы все-таки тепло было какое-то, засыпано шлаком. Там паровозы, угля много, там электростанция, шлаку много. Не только электростанция, там котельные разные, шлак есть. Доски поштукатурены с той и другой стороны, вот такие бараки. Заходишь в секцию, я не могу сказать, сколько вмещается, может, триста человек, она же большая. Две секции обычно, по правую и левую стороны. В секциях нары, у одной стены и у другой, двухъярусные. Не то, что сплошные нары идут, нет, на четырех человек, вверху четыре и внизу, и тут проход, тумбочка стоит. Матрац к матрацу, матрац такой же узкий, как мешок, примерно так, чуть пошире мешка, набиты были щепками, стружкой, а она сомнется, получается щепой. Не солома, откуда в Воркуте солома, это большая роскошь, чтобы нам солому привезли в Воркуте. Там же ничего не сеют, не пашут. Одеяльце ветхое, подушка тоже из щепок, ну найдешь место для головы, чтобы там труха была, а не щепки. Печка посредине. Да, кстати, между нарами-то большой промежуток, пространство большое. Печка, голландская ее называют, и были два дневальных, такая должность, по инвалидности или как-то. И был еще помпобыт, его комендантом нельзя назвать в бараке, есть помощник коменданта по быту на весь лагерь, из заключенных. Воду носили из одного места, где есть краны, такая будка была дощатая. Оттуда воду носили два дневальных, на оглобле такой большой, стяг (?) такой деревянный. Вот на плече несут, их двое. Это для умывания, для питья нам, полы немножко моют. Кадку воды. Им работы хватало, но это считалась легкая работа.

- Когда возвращались, на свое место ложились на нары?

- Когда возвращались, то за нами дверь сразу запиралась, барак запирался. Само собой, на свое место, и тумбочка была, хотя туда и класть нечего. Когда Сталин умер, Берию расстреляли, у нас сняли замки. Мы могли в свободное время выйти, внутри лагеря. А то под замком до завтрака. На завтрак ведут, через три часа обед, а потом 10 часов смена, не кормят. Но кто посылки получал, тот с собой брал, и придет, поест. Я никогда не ел. У меня выходило, что за 4 часа я два раза поем, а потом 20 часов, больше 10 часов на работе, потому что не успевали норму, да пока шмон, я ничего не ел. Я вообще не думал живым остаться. Даже поэтому. Потом я стал плохо спать там. Потому что они считали нас, пересчитывали, не сходится, в целом лагере не хватает одного человека. Они попутали, это естественно, что где-то потерялось, счет не сходится. А так они считают - всех строить. Выходишь в подштанниках, становишься босой против нар. А там один подвыпивший все ходил с Украины, был такой старший надзиратель, говорил - полковники, а строиться не умеете, - знал, что среди нас офицеры есть. А его украинцы любили, он все с шуточкой. Украинцы его спрашивают (мы-то, русские, не смели разговаривать с надзирателями, а у них как-то это очень просто. Вот опять большая разница, вот как прочитает Александр Михайлович или кто, вы бы убрали для себя кое-что)...

- А почему именно русские?

- Потому что украинцы, прибалты между собой дружны, и опасения не было, что это будет известно кому, и надеялись на надзирателя, что он не скажет, а русские не могли доверять своему надзирателю русскому. Они колхозные, из колхоза, заморенные, если бы не заморенные, их бы взяли в армию, это в армию которых не брали. Но они настолько запуганы, что нельзя надеяться, они сообщили бы. Потому что со всякими вопросами обращаются. Вот украинцы к украинцу обращаются - чего ты здесь на собачьей должности? - Или как-то так выразился. - Ты же здоровый парень. - А что, я шахтер, я в Донбассе работал, вот сколько получал, а теперь столько же получаю, так какая это работа, - и так далее. И все время ходит под мухой, на взводе, выпивший немножко, красный такой. Это который говорил нам - полковники, а строиться не умеете. - Действительно, среди нас были офицеры, но выглядели мы совсем не по-офицерски, сами понимаете.

- Расскажите, пожалуйста, как вас освобождали, как вы узнали, что вас освобождают.

- Разрешите это не рассказывать, потому что я не умею кратко. Ладно, только скажу, почему освободили. Дело в том, что в отличие от всех, может быть... Три с половиной тысячи нас было в лагере, потом там этапы бывают то от нас, то к нам. Однажды с Кузбасса, с Кемеровской области, 13 эшелонов приехало украинцев, бандеровцев, молодые все, лет до 35-ти. Ходят как свои, форму нарушают... над сапогами навыпуск. Это уже после смерти Сталина. Не то, что им с рук сошло, а все труднее бороться было. Видите, сколько я людей перевидал, не три с половиной тысячи, и с очень многими общался, не говорю, что с каждым, но со многими разными. Когда я стал в теплице работать, ко мне бандеровцы обращались, свою историю рассказать, и так далее. Они видят, что другие рассказывают, и тоже. Стало совсем другое отношение, я не думал, что свое положение так поправлю. Мне стало можно жить там, работа посильная, она не легкая, но посильная мне, и отношение стало лучше.

Я уже говорил, что я на освобождение никакое не надеялся абсолютно. Но вот умер Сталин. Я, наверное, обрадовался не то что больше, чем другие, все обрадовались, а я очень по-серьезному это понял, что положение изменилось, что у меня появилась надежда, что может быть, можно будет освободиться. Почему? Я не надеялся на войну и прочее, и на Сталина. Что он умрет, тоже не надеялся, потому что он 20 минут в день работал, а 5 должностей занимал, что же ему сделается. А тут вдруг. Но я узнал это нечаянно. Дело в том, что я решил (я еще не в теплице работал)... Там заведующий теплицами был такой Иванов, он из Белоруссии, Артемий Григорьевич. Он во время войны был заврайзо, заведующим районного земельного отдела, при немцах, а советская власть решила, что он помогал, способствовал, что больше хлеба в Германию отправили, у него 10 лет было, он уже кончал срок. Мы с ним как-то разговорились, и он решил, что я ему очень нужный человек. Там была такая работа, а у него старики, да один очень грузный латыш, он свою теплицу держал под Ригой. Их не пошлешь на такую работу, а гонят. И он решил меня принять, он может. Сходил к офицеру-то, который распоряжается переводом. Я тоже ходил, просил, что состояние здоровья такое, но не разрешили - ты что, забыл, кто ты, здесь не выбирают работу, куда назначен, там и работай, - весь разговор. И я перестал ходить на работу в ожидании, что может, в теплицу он меня как-нибудь пристроит. Перестал ходить, потому что мне ходить на работу на непосильную, к Гайдару-то, было тяжельше, чем умереть. Расстрел, это моментально, по моим представлениям. И я находился "в бегах", такое выражение, бригада идет на работу, а ты где-то скрывайся, потому что после ухода бригад на работу надзиратели приходят и смотрят бараки. Я пошел скрываться в клуб, там не клуб называется, а КВЧ - культурно-воспитательная часть. А там было радио такое, тарелка. Я там читаю газеты, слышу: Сталин заболел. Я побежал к Иванову - все, я к тебе выхожу на работу, хоть я и не у тебя числюсь, все теперь у нас получится. - У меня появилась такая уверенность, что я как-нибудь выплыву. Пока здесь как-нибудь, на посильной работе, а потом можно думать и насчет освобождения. Хотя не умер, но я решил, что все, это окончательно. Почему? Потому что если бы Сталин легко болел, не сообщили бы. Ничего не сообщили бы. Я уже хожу в столовую, талоны на неделю были, не обращаю внимания на этих надзирателей, что они придут, сплю на нарах. А со мной рядом был румын, прачка, он в бане стирал, у него до освобождения недели две оставалось. А у него, у бедного, он здоровенный такой, но у него синее лицо, руки синие от щелока, от воды, он раскачивается, у него суставы болят. Я проснулся, он мне и говорит - ты ничего не знаешь? - А я, кроме Иванова, никому не говорил, что Сталин заболел. - Отец нас оставил. - Он по-русски хорошо говорил.

- Сталина "отцом" называет?

- Так это в насмешку, между собой. Когда мы в тюрьме сидели, меня сразу Рукавишников предупредил, чтобы не говорить "Сталин". - Ну, может, еще не точно. - Как бы не ошибиться. - Может, не точно? - Да ну, смотри, бригаду не могут увести на работу, никогда такого не бывало. - Ждут, когда очередная сводка будет, там тарелка тоже была, в коридоре. 3-го марта сообщили, что заболел, а 5-го марта 53-го года он умер. Настроение уже другое. И тогда стали всякие встречи, литературный кружок этот и всякое прочее. А до этого приведут нас с работы и запрут.

- А какого числа вас освободили?

- Я освобожден 4 декабря 1954 года. Я три раза писал, тогда многие писали. И кое-кого освобождали. А мне 2 раза пришел ответ - осужден правильно. Я не хотел больше, но меня уговорили, один профессор-казах (??), эмигрант из Шанхая - а ты что не пишешь, я националист, а ты вятский, пиши, что, бумаги жалко, так мы тебе дадим. - Я говорю - не бумаги жалко, а ждешь, надеешься, месяцы проходят, вызывают в спецчасть, а там тебе бумажку такую показывают: осужден правильно. - Два раза мне ответ такой был. А третий раз я прокурору написал. А прокурор знаменитый тогда человек был, он на Нюрнбергском процессе был прокурором от Советского Союза. Я на его имя написал, он опротестовал приговор перед Верховным судом, специальная сессия была, не решает только один президиум, нет, весь Верховный собирается. Меня освободили как: во-первых, сняли с меня статью "террористические высказывания", за которую мне 25 лет дали, сменили на статью "антисоветские высказывания", за это 5 лет, не 10, которые тогда дали, за высказывания, что колхозникам плохо живется, значит, 5 лет осталось, а 5 лет подвели под амнистию. До 5 лет всех освобождали, и уголовников, и политических, но среди политических пять-то лет и у одного на тысячу не было. Но все равно подвели под эту статью. И очень такой романтический случай у меня получился. У меня к тому времени с психикой началось плохо. Раз такой случай и во время войны даже был. Я очень много занимался в военно-политическом училище, очень много, свободный час дадут, а я один в парткабинете. Один на тысячи людей, мне очень интересно было .... о войне, Маркс и Энгельс о войне, чтобы понять, скоро ли мы победим врага, чтобы разобраться. Там я так занимался, занимался, притча во языцех. Спрашивают меня иногда к комбату - где Мильчаков? - В парткабинете, - библиотека так называлась. Училище ленинградское, но военный городок-то настоящий, казармы. Так занимался, занимался, да все эти тяготы войны, у меня с психикой стало плохо. Навязчивое состояние, невроз навязчивых состояний, это потом так назвали, я тогда не знал, что такое. И мне казался все человек с усами, вот представляю, и все, Сталин. И тут опять у меня началось, и я попал к врачу, один литовец, врач, у них был настоящий "желтый дом", короче говоря, психбольница была. Сошли с ума многие. Среди общего количества, может, и немногие, но вообще много. Он меня поместил туда, специальной клиники не было неврозов. Я там лежу, я не один примерно такой попал, друг друга понимаем. С сумасшедшим заговоришь, он смотрит на тебя - заговорит, не заговорит, или не понимает ничего. Или заходишь в туалет, а они двое, как статуи стоят, часами. Окурки собирают. Они абсолютно равнодушны к женской половине, к девушкам, женщинам интереса нет никакого, но вот курить, и если насчет выпивки попадется. Это у них тяга такая, даже у совершенно сумасшедших.

В общем, я лежу, а прошло уже много времени, когда я бумаги 3-й раз написал (когда сказали, что бумаги жалко, не жалко, а надеешься, ждешь, ждешь, некоторых освобождают, а приходит - осужден правильно), я не то, что забыл, а перестал ожидать. Несколько месяцев нет мне ответа. И вот, когда я там был, вдруг меня вызывают в спецчасть, она находится в лагере, там чекист работает, туда вызывают тех, кто посылал на освобождение, когда ответ приходит. Прихожу туда, а там целая очередь. А мне, когда фельдшер давал бушлат (он украинец, он знал, что я политработник, он ко мне очень враждебно относился), он мне еле дал бушлат и брюки. У нас там нету, этот без номеров, потому что то одному, то другому за кашей ходить. Еле дал - ты смотри поскорее там. - А я, наоборот, очень долго просидел там. Кому 10 лет сбавили, кому 15, я думаю - на черта это мне, какая разница, 10 или 25 лет мне осталось, я, может, год тут не протяну. Но все равно жду. И тут лейтенант, женщина, до этого когда я получал, мужчина был, старший лейтенант, чекист. - Как фамилия? - Я отвечаю. - Она мне говорит - знаете что, вы пойдите посидите, последним войдете. - А там еще половина очереди. - Что вы, мне нельзя. - А там нельзя говорить "нельзя", выполняй, и все. - Почему нельзя? - Я объясняю, так и так, что я в больнице, и бушлат там нужен, за кашей идти. - Все равно, посидите, там обойдутся, выйдут из положения. - Конечно, вышли бы, у фельдшера тоже есть бушлат. Я сел, жду, жду, жду, все выходят, кому-то отказ, кому-то 10 лет сбавили, тот совсем освобожден. В конце концов прихожу к ней, уже последний остался. - Ну что? - Да вот какое дело, придите завтра. - Что вы, зачем это мне? Говорите, вы что боитесь, что я порву (некоторые рвали эту бумажку)? Вот, руки назад, покажите из своих рук. - Да нет, придите завтра. - Я уже во второй день пришел, в первый она так и отослала. И опять, чтобы я последний зашел. - Покажите, я руки назад, не беспокойтесь, я не такой человек, чтобы что-то нарушить. Два раза мне был ответ, что осужден правильно, я хочу знать. - Она говорит - нет, на много не надейтесь, но и не отказ. - Я думаю: неужели 10 или 15 лет оставили, как многие выходили, так какая мне разница, никакой абсолютно. Она отдает мне - читайте. - Я читаю: что значит, на много не надейтесь? Освобождение. Я освобожден. И так и думаю, что все в порядке, освобожден. А мне сказал врач, еще когда не было освобождения, что через три дня он меня выписывает. Я думаю, что опять на общие работы, такая тревога у меня. Потом, когда меня вызвали первый-то раз, я потом чуть ли не всю ночь ходил. Там свет горит, остальные кто спит, кто бредит, а я хожу, никто мне не мешает, и пришел к такому выводу: я на проволоку брошусь. Как же раньше я, хотел вешаться, самоубийством кончать, броситься на проволоку, и часовой застрелит. Я решил. И как-то успокоился, лег спать, заснул, и хоть бы что. Это после первого вызова, но на другой-то день я же явиться должен. Явился, думаю, что освобожден, все в порядке, что еще надо. А не подумал, что я не реабилитирован. Я, признаться, это слово-то и не слыхал. И не подумал, что это страшная разница. Я потом уже понял, там разговоры были, на пересылке, кто с разных шахт освобождены, с разных лагпунктов, я уже понял, в чем дело, что меня уже не примут преподавателем истории, литературы, что мне беда. А вначале - о, такое настроение, освобожден! А почему она меня возвращала, дать бы как всем, и все. Вот я ломал голову. Она возраста лет двадцати пяти. Это мне не сразу пришло в голову, а потом пришло: неужели она хотела за меня замуж выйти? .... Человек восемь освобожденных было. Лагерь очень большой. Человек восемь набралось освобожденных с трех тысяч пятисот, скапливают они. Посидели у них еще, это бюро пропусков на гражданке называется, вахта. А тут такое помещение, комната, после смерти Сталина, после расстрела Берии разрешали родственникам приезжать, они тут даже ночевали. Не знаю, надзиратель присутствовал или нет, не слыхал, ко мне никто не приезжал. В той комнате мы ждали пока. А тут один, на моего отца похож, как я представляю отца, он погиб на фронте, я говорил. Подметает кто-то, выпрямляется, смотрю, знакомый, он из Свердловской области, у меня с ним раньше разговор был, он вот за что: когда-то, на профсоюзном собрании, двадцать лет назад или больше, дискуссия о профсоюзах была, он выступил за то, чтобы профсоюзы были самостоятельные, а не были "приводным ремнем партии к массам". Тогда его не арестовали, простой человек, рабочий, а тут стали "подметать": это вербовка-то, нужны рабочие в лагерях, на лагерях стоят стройки, лесоповал. Короче, его заграбастали. А он чуть ли не моего отца ровесник, меня старше гораздо. Он как увидел - и ты освобождаешься! - Выронил эту метелку, заплакал, встал так к стене, и у него слезы. - Ну что ты расстраиваешься, ты напиши, я три раза писал, два раза отказали, напиши. - Да где уж нам, троцкистам... - Троцкий это так формулировал, что профсоюзы должны быть самостоятельными. Вот такая встреча. Выходим, ждем, мерзнем, хоть убегай, к примеру. Надзирателя, который должен нас вести, нету. Где-то балагурят. Потом выходит - ну, давай иди, чего вы встали. - И пошел впереди нас. Настолько непривычно. Из лагерей когда выводили нас... Дорогу строили, пятая стройка, железную дорогу в Сибирь, севернее гор уже Уральских. Строили дорогу на Тюмень. Она, кстати, заброшена, там столько всего, а сколько людей погибло, столько затрат материальных, все заброшено. Нас вначале когда водили, карантин был еще, по бригадам еще не были, так с собаками, с автоматчиками, шаг вправо, шаг влево, стреляют. Как у нас говорили в шутку: шаг влево, шаг вправо - стреляют, прыжок вверх - побег. Чуть что - ложись, начинает по верху стрелять. И такой был эпизод на железной дороге: женщины переходят, им говорят - в сторону, - но может, у нее самой начальник муж, она прет прямо, так надзиратель как ее схватывает, - ты, курва, - и женщина заплачет. Такой случай не один был. Ей обидно, наподдавали, напинали, и вообще. А тут удивительно, что оглядываешься, нет ни собак, ни автоматчиков, надзиратель без всякого оружия идет вперед. Картина есть, автора забыл, "Последняя ...", кабак светится, а женщина бедная ждет. А Воркута что такое? Сейчас смотришь - там дома стоят, город, а тогда одна улица и дома, кто как построил. Вот он ведет, и такой же свет там видно, там, оказывается, забегаловка, пивная ли. - Погодите, ждите меня. - И как ушел, мы мерзнем, перетаптываемся, его нет и нет. Что такое? Логически это понятно. Мы же освобожденные, не побежим же. Но вообще, как это можно представить? Суток трое мы там были, когда нас сгруппировывали и документы готовили, а там большинство уголовники освобожденные, до пяти-то лет. Ну всякие есть, есть такие твари, не приведи. Один шофер, он по пьянке на кого-то наехал, рассказывает, как у них, что за порядки. Как эти блатные и суки со всех дань берут, столько с каждого барака - иначе я тебя не защищаю, если другие бить начнут, - и прочее, рассказы такие. А мы специально, такие политические заключенные, подобрались, больше я, потому что украинцы не так русские порядки знают. Но тут мы объединились, и он всякие истории рассказывает, и еще, к нашему удивлению, кормят. Мало того, что мы тут бездельничаем. Потом наконец, на второй день выдают, у кого готовы документы. Вижу, что к концу подходит, не может же этого быть, но все-таки какое-то беспокойство. Неужели у меня опять какая-то задержка? Нет, меня вызывают. А нам деньжат выдали на дорогу, вычитали из зарплаты, когда она была, в фонд освобождения. У меня в этом фонде рублей 800 денег. Подзывают к окошечку, там как касса, там стоит чекист, в фас, в профиль сверяет. Фамилию, имя, отчество, какая статья была, куда едешь, все спрашивает, чтобы кому-то не выдать другому, кстати, такая опасность есть. Взяли бы меня там, связали, скрутили, кто-то получил другой. А там 8 километров до станции, мы старались группами: вдруг блатные отнимут не только деньги, деньги никто не откажется, а паспорт. Паспорт мы получили. Какой-то украинец мне - дожду, дожду, - а сам бегом, догонять ту группу, которая раньше. Своя рубашка ближе к телу. Получилось, что я один. Немножко бегом бегу, вдруг вижу (тут железная дорога проходит), гравий сгребают три девушки. С платформы гравий сгребают лопатами, охраняют их два охранника, чекисты, по призыву чекисты, которые служат, потому что надзиратели, они ведь наемные, за зарплату. Они с винтовками, со штыками даже, нас водили с автоматами, а тут что же, девчата. Как встали эти девушки, и лопаты выронили - хлопцы, до дому? - Я слышу, с Кубани или с Украины. И соскочили. Охрана-то их прикладами, да обзывают курвами и всяко, загнали, конечно, обратно. Мне вдруг стало стыдно, понимаю, конечно, чем я могу им помочь, и все-таки. Ну я, конечно, побежал, своя рубашка ближе к телу. Да и что я мог, ну что.

 

(конец 1-й стороны, 2-я сторона)

- ... Так вот, в Западной Германии, повторяю, создавалась армия под видом полиции и под видом погранохраны. Тогда в советской зоне оккупации тоже стали создавать армию и тоже под видом полиции. И начальником Генерального штаба всей этой полиции по Восточной Германии был бывший командующий 6-й немецкой армией в Сталинграде. Он в плену был. Создавались войска эти. В эти войска набирали только пролетарского происхождения, у нас-то. И вот, сына одного рабочего, как добровольца, взяли туда. На самом деле этот сын рабочего из какого-то города, не из Берлина, конечно, с его согласия, отправляется на Запад, а с Запада посылается вот этот Фольбрехт под его фамилией. Отец ведь не знает, он не сдавал его с рук на руки на призывной пункт. Под его фамилией, все, с документами, только с фотографией Фольбрехта. Местные власти будто рекомендуют, партийная организация. И он окончил военно-политическое училище двухгодичное под его фамилией.

- А зачем?

- Его заслали с Запада, внедряют. Как зачем, им-то очень нужно. А летом-то, когда отпуск, ему ведь нельзя к отцу, он не к отцу, а на Запад. Первый раз он вернулся, ничего, прошло все дело. Если бы он также, по метро, он бы вернулся опять, не заметили. Он опять учится, командующего видел, он у них был, он их инструктировал, так интересно говорит, немецкий старый офицер, фельдмаршал - "должны быть традиции немецкой армии, здесь всегда была дисциплина, чистота оружия, а у вас что там", - а политработники были и русские. Они в форме, немецкий язык знают, но фуражка у них, знаете, все равно не так. Под замком там танки изучают, и так далее. А второй-то раз, когда он второе-то лето туда сходил, ему дали задание через границу, окно есть где-то, договоренность с Восточной, кто стоит на часах, с гэдээровскими пограничниками, там где есть такое окно, проход. Почему? Потому что нагрузились всякой агитационной литературой, и там, в метро-то тоже опасно было ехать. Короче говоря, он так попал. Попал, его тогда схватили, судили, в тюрьме там сидит, на территории, конечно, ГДР, но власть судит. Присудили к расстрелу. Перед расстрелом вывели их троих, двое-то взрослые попали, 35-летние, а он выглядел, как подросток. Вот они вывели их, говорил он - они меня поставили в середину, взяли за руки, чтобы я достоинство человеческое не потерял, и они запели "Дойчланд, дойчланд ...." - "Германия превыше всего", и я с ними заорал тоже. - И в это время, когда уже взвели автоматы, в это время, как встречаешь в книгах, в романах, генерал скачет с бумагой, что помилование или меняют форму, как у Достоевского перед самой казнью заменили каторгой на 4 года. Генерал с бумагой от царя. А здесь то же самое, какой-то высокий чин едет, но на мотоцикле, бумагой машет. Заменили на 25 лет. Он сюда и попал.

- А его по каким законам судили?

- Гэдээровские законы, своя полиция, все есть.

- А почему его сюда-то отправили?

- А вот это действительно, меня и немцы спрашивали, когда уже я был на воле. Дело в том, что это не единичный случай. Законно внешне обосновано вот как: многих из пленных взяли, из пленных многие попали в лагеря. Не в лагерь для пленных, где живому лучше остаться, а попали сюда. Его считают не солдатом, не офицером, а гестаповцем или террористом, который мирное население терроризировал, истреблял, и так далее. Как борьба против оккупационных войск советских, вот как ему приписали. Поэтому он отбывал у нас. Но судили, и в тюрьме сидел немецкой, а потом отсылают его, как против советских войск, зона оккупации была, вот поэтому. Кстати, этот вопрос мне везде задают, и это для всех удивительно. Но это вот так, я точно знаю, в чем тут дело.

Из того, что я рассказал, не каждому понятно, и не все я могу рассказывать даже при теперешней свободе слова, не все. Другие, может быть, могут и все, но ко мне какое отношение было, я должен был, как это сказать, договориться, что это, может быть, и не напечатают, но что это было. И еще раз говорю, что у меня веселого настроения, надежды, что вот-вот освободят, не успеем до Воркуты доехать, (не было). Когда долго не освобождали, латыши эти успели доехать до Воркуты, начали работать там, они машут кулаками - проклятый Трумен, проклятый Трумен! Что он, не держит своего слова, он в речах говорил, что освободит, у него жена латышка (Трумен был тогда президентом Америки), а он, падла, обещал, что освободят нас, воевать будут! - А кто более реально судит, был такой Мендик (??), здоровенный украинец (не бандеровец, а еще во время войны к немцам перешел), он говорил - погодите (этапы-то прибывали, рабочих нужно), придет этап в цилиндрах, еще их самих привезут! ...... - Я бы сейчас, как лозу рубим (он попал в немецкий плен, в казачьи части, против нас, лозу-то рубили в Берлине, показывали берлинцам), им головы порубил бы с цилиндрами! - Не освобождают до сих пор, что это, в самом деле.

- А в каком вы конкретно лагере были, как он называется?

- Я был в Воркуте, можно так сказать, столице лагерей, потому что там угольные шахты были, и наша шахта сороковая была, называлась она "миллионка". Я ее строил сначала, а потом работал там. Миллион тонн угля в год должна была давать. Мелкие очень шахты были, эта сороковая, а какая-нибудь шестая, они во время войны созданы, они мелкие. Воркута - это за полярным кругом, как говорят, там полгода день, полгода ночь. Очень длинная ночь, месяца четыре, ни просвета, ничего. А (днем) также, солнце только поднимается невысоко, ночью с дерево высоты, но не бывает ночи. Ночи не бывает, это летом. Кругом тундра, как раз лагерь- то у нас был на шахтах, не в самом городе. На юг - там ни гор, ничего, там тундра, кочки, болотистое такое место. А зимой там едет коми (республика Коми, там местное население коми), едет на оленях, у него четверо оленей запряжено, длинный шест, он едет, у него, оказывается, тут дорога. В настоящем смысле дороги нету, но это давно уже протоптано, десятилетиями, он не свернет ни туда, ни сюда, иначе попадет в кочки, и он едет мимо нас, чуть-чуть не задевает. А лагерь назывался "Речлаг". "Речлаг" - это условное название, на лесоповале какое-нибудь другое условное название. Он включал в себя шахты, Воркута - это самый крайний город, южнее Ухта, Инта и Печора. Везде угольные шахты, кроме Инты, кажется, где нефть. Она такая густая, очень ценный сорт нефти, она тоже добывается таким шахтным почти способом. Уголовников у нас не было, не положено, только политические заключенные, но попадали уголовники. Я говорил, они убьют надзирателя, ну что им давать - 8 лет, у него и так второй срок прибавлен, один не отбыл, а второй прибавлен. И чтобы его пришпандорить как следует, ему политическую статью припишут, что он убил коммуниста, чекиста, 25 лет ему дают, и он попадает к нам. Они быстро друг друга находят по жаргону, и прочее. И банды, которые воровством занимаются, хотя они хвастаются - пайка священна, никто не отбирает, - но они отбирали у целой бригады. Те получают на противне на таком фанерном, несут, а блатные или суки (они делились на две такие шайки, блатные и суки) отбирают хлеб у бригады. Потом стали человек по пять посылать, вооруженных, ну чем вооруженных: носят, например, двое бочку воды, там в одном месте только были краны, там оглобля такая, вот этими оглоблями вооружаются. Их не так много было, от них, конечно, страдали, но не так страдали, чтобы как там, где уголовники. Я никогда в жизни не курил и не матерился, а эмигранты русские вовсю матерятся, да еще прибавляют. Как-то раз я работаю там, до ТБЦ меня довели, работал после теплиц, там парники. Они собрались, эмигранты, они хорошие вообще люди, но выматерится и прибавит - "по-русски выражаясь". Я подошел, говорю - это не по-русски, а по-свински. - Они удивились, но не только из-за этого, а потом удивились - мы первого русского интеллигента встречаем, (чтобы не матерился). - Но там действительно матерились и русские. А то, что я не матерюсь, это одно, а другое, что можно со мной разговаривать. Разговаривать я, действительно, со всеми умел, в том числе даже с Фольбрехтом нашел общий язык в конце концов.

- А кстати, как вы с ним нашли общий язык, он немецкий знал?

- Он учился, прятал под подушку, слова записывал. Так как он там был уже года полтора, то уже много в тетрадь написал. А я немного знаю немецкий, а поскольку мы с ним были два года вместе, он за это время ой-ой-ой куда уехал, а я-то никуда не уехал в немецком языке. Он мне тоже говорит - учи, - а раз я пути освобождения не видел, то думаю, зачем еще себя мучать, если я все равно отсюда не освобожусь. Я так и не учил. Конечно, раскаялся, надо было выучить, потому что около двух лет были мы с ним вместе. Кого только там не было! Казаки были. Казак из станицы Белоглинной, это на границе Краснодарского или Ставропольского, на севере Ставропольского. На севере, это значит, в сторону Калмыкии, в нашу сторону. Казаков я встречал там полно, из казачьих частей, это не добровольцы, но они из пленных завербованы были. Кого только там не было, и все около меня группировались, когда мне уже посильно стало, когда я в теплице работал, кто любил литературу. Писали многие, я, конечно, не писал, какое, я же вижу... Они тоже напишут, потом порвут, стихи писали. Все группировались вокруг меня, в том числе и много эмигрантов. А я не говорил, что писал, говорил, что я преподавал литературу, ну, как и есть на самом деле.

- ... Как можно выдержать, когда знаешь, не обманываешься, а понимаешь положение, что отсюда мне не выбраться. Не так легкомысленно, как эта доверчивость была у немцев. - Вот, Аденауэр умер, сейчас будут более энергично. - На самом деле он не умер, а как говорят, "пустили парашу". Даже по улицам ходили, в свободное время, уже после смерти Сталина, с окон решетки убрали, можно было по улицам ходить, а то в барак закрывали до того, как идти на завтрак. А тут они ходят по Рашенштрассе (??), которые воду отвозят, другие, и чему только не верят. Вот слух пустили, что Аденауэр умер. Это канцлер ФРГ, на самом деле он потом еще к нам приезжал. Так как я этим слухам абсолютно не верил, я отличал сразу, что верно, что неверно, у меня надеяться не на что было, я себе иллюзий не строил, знал, что мне погибать здесь, то настроение у меня было очень тяжелое, когда я работал в котловане, тачку возил, и хотели меня украинские националисты .... Тогда мне было не до этих дум, что 25 лет у меня. Когда не знаешь, как очередную смену выдержать, 10 часов отработать, когда на работу тяжельше идти, чем на смерть, я бы на расстрел согласен, выбрал бы, тогда не думаешь о 25 годах. Но когда я после ТБЦ, после туберкулеза попал на посильную работу, в частности, работал уже в теплице, вот тогда наваливаются эти 25 лет. Вот тогда ужасно. Как только уединишься или что, потому что я не верил всем этим легендам, сказкам. В конечном итоге вышло по-ихнему, как они думали, что будут освобождены внешними силами, по-ихнему, но ведь это случилось через 40 лет почти. А кто бы там мог выдержать, хоть и с посылками, но гнетет само. Надеяться напрасно, а потом разочаровываться - это страшное дело. Я не хотел разочарований. Поэтому я считаю, что они часто люди были веселые. Из-за посылок работу легкую нашли, или даже те, кто со мной в котловане работали, бригадир (его фамилия, как ни странно, была Гайдар, у нашего писателя Гайдара это был псевдоним, фамилия Голиков, а этот украинец, он был при немцах председателем колхоза, вот за что ему 10 лет) латышей, литовцев, эстонцев за посылки заставлял два-три дня работать, а в остальные они уйдут на пилораму, греются там, они его кормили, табаком снабжали. Если мы здесь видим несправедливость, взяточничество, прочее, прочее, то там это все в открытую делалось. Потому что сообщить ведь некому, пожаловаться на несправедливость на какую-то ужасную. Считалось это стукачество.

- Расскажите, какие существовали нормы выработки, нормы питания?

- Нормы, конечно, были лошадиные, невыполнимые. Работали мы 10 часов. Не выполнила бригада, значит, задерживают, те, кто посылки получает, Прибалтика, украинцы, они сидят, курят, а такие, как я, дорабатываем. А причина, почему не выполнили (может, мы как-нибудь и выполнили бы), но дело в том, что бригадир тоже свои обязанности не выполнял никогда, ходит тоже, греется, и там вырыли что-то не так. Там котлован под фундамент, очень точно нужно. Фундамент там так: 8 метров рыли, проходка под фундамент, стену. Тогда ведь сваи не били, как сейчас. Вечная мерзлота, если бы там было не 8 метров, а 4, там то замерзнет, то оттает, то дом бы завалился, конечно. А дом такой, административное здание, АБК, административно-бытовой комбинат, там не только начальство, бухгалтерия, прочее, там баня. Он (шахтер) приходит к вечеру, там только зубы блестят и глаза, и просит скорее курить. Там не пропускали папиросы, там загазованные шахты, там взрыв может быть. Он приходит сначала в один конец бани, где снимает свое это все ужасное, пропыленное, там есть шкафчик его, моется, сюда пришел, одевает то, в котором он ходит в лагере. Но, думает, пока еще мыться, терпения нет, он курить у кого-нибудь просит. Так вот, нормы были лошадиные. Бригадир имеет человека, который все за него делает, бумажное дело, а этот человек считается, что тоже работает в нашей бригаде под землей, что ему припишут: то он рельсы гнул, то еще что. На нашей бригаде еще тот, который за бухгалтера работал, жена чекиста, свояченица, мы же тех тоже должны выработать. Короче говоря, ничего там по-человечески не было.

- Расскажите нам, пожалуйста, об отношениях внутри лагеря, между самими заключенными, между заключенными и начальством.

- Все политзаключенные, насколько я знаю, начальство ненавидели. В то же время не подавали, конечно, виду и подчинялись. Обязаны были снимать шапку, когда даже надзиратель идет. Мы это выполняли, какой-то поклон, а Фольбрехт не снимал шапку. Я говорю - что ты, зачем это? - А его заставляли за это полы мыть на вахте. - Лучше я полы вымою, чем буду шапку снимать. - Я говорю - чудак, зачем ты на свою голову приключений ищешь? Что, долго тебе снять? Все равно ведь мы в таком положении. - Теперь: начальство не считало нас за людей. Представьте. Раз чекист, старший лейтенант, когда я пришел за посылкой... Я не ждал посылки, конечно, кто мне пошлет? Братья, сестры не писали ничего, жена вышла за другого, я не знал ничего, но писем-то от нее не было. Я писал ей два письма, а там два письма в год, только ближайшим родственникам. Я писал жене, мать не стал печалить. И вот прибегает один эмигрант из Шанхая, Лысогорский Артемий Сергеевич - тебе посылка! - А там вывешивали такой список в столовой, кто посылки получил. - Не может быть. - Нет, я видел. - А он, когда посылку получил (у него в Свердловске жена с двумя детьми жила, я понимаю, что она нуждалась очень, но все-таки иногда ему посылочки посылала), он раз меня угощал, а я легкомыслие имел, поел. Этого не нужно было делать, а там очень считается, вот, угощали. - Нет, тебе. Иди, и все. - Шел со мной, чтобы проверить. Я выхожу, где посылки, почта в бараке, там смотрю, два надзирателя потрошат все посылки: может оружие, может письмо, которое не дозволено в посылках посылать, мало ли что, даже книжка какая. Они распечатывают все посылки. И чекист-офицер, старший лейтенант, такого вида, не чахоточного, а золотушного, невзрачный, так себе, но он над нами начальник. Я говорю - вот, я в списке. - А там еще есть заведующий почтой, гражданский, по найму там работает. Видно, что колхозник, но рад работать хоть и в Воркуте, лишь бы за деньги, а не за трудодни. Искали-искали мою посылку, не нашли, не только заведующий почтой искал, но даже надзиратели снизошли до того, что потрудились. Не нашли посылку. Я говорю - ну что, значит, нет, извините. - А почтальон говорит - вернись, должно быть, раз там в списке, должно быть. - Вот это, может быть? - А там как сапог, не ящик там с салом, с маслом, а такой, как сапог, только короткий, зашит. И действительно, мой адрес, от матери. А там от ее подвенечной шубы, из подклада, сшиты мне носки, и там два десятка яиц, не помню еще что, все перемерзло, негодно, а яички-то сохранились. А лук, чеснок - все это грязь, потому что то тепло, то мороз, когда везут. Я яички-то забрал, а это хотел оставить, пошел, а мне говорят - нет, забери. - А этот, заведующий-то, стоял, стоял, остолбенел, гражданский-то, вольный - эх, земляк, земляк, что тебе послали, а впрочем, оттуда и ждать нечего. - А старший лейтенант, чекист, говорит - бывший земляк, - одернул его. Это я к тому, какие отношения были. Конечно, мы очень смирные должны были быть, что делать. Они нас за людей не считали. Чуть что - ты не забывай, кто ты есть. Здесь работу не выбирают, куда назначат (скажем, я прошу посильную работу). - Вот это ответ на вопрос, какие отношения.

А между заключенными? Я преследовался, почему я и говорю, что если печататься, то эти места убирать. Я преследовался за то, что я фронтовик, офицер.

- А почему?

- Как почему?

- Если со стороны украинских...

- А там большинство были с Западной Украины, Прибалтики. Пленные, наши бывшие пленные, они, конечно, никогда меня не притесняли. А эти действительно, они так смотрели - а, он солдат в атаку посылал! - Что значит посылал, я сам ходил.

- А расскажите про стукачей. Вы знали, кто это такие?

- В отношении стукачей могут друг другу заключенные сказать - ты поосторожнее, он стукач, кум, подсадка. - Еще в тюрьме подсаживают, будто он заключенный. Он заключенный, кстати, но он пошел работать на них, они его завербовали. Друг другу указывают, что это кум, к примеру. Это в тюрьме, а в лагере бывали случаи, что кого-то обнаружат, что он стукач, а может, подумали, что он стукач, а он не стукач, могут избить, молотками избить, чем-то тяжелым в шахте. Почему-то в шахте чекистов нету. Но могут избить и вовсе невинного человека, только за то, что он, например, как я, фронтовик, офицер, только за это может попасть. Это тоже были случаи. А бывает, действительно, стукача, попадут в точку. Были случаи, украинцы украинцев избивали, что он не бандеровец, а, например, общается с блатными, одного за это. Он общается с блатными для того, чтобы пожрать, а они ему кричат - тебе мати Украины не жалко! - Как-то так. Сложные отношения были, задиристые отношения. Это кратко, а я знаю и конкретные случаи.

- Расскажите, пожалуйста, конкретные случаи.

- Вот когда на меня взваливали самую тяжелую работу, мне же там комиссия (а комиссия из врачей-заключенных) трудоспособность определяла. Я им рассказал, что у меня был ТБЦ, еще до рентгена, здесь у меня прорезано было, операция была. Они поняли, врачи-то, и они мне записали средний поверхностный труд, поверхностный, не шахта, потому что легкие больные. И мне нужно было, чтобы с лопатой я работал, вот это средний. Потому что раз 8 метров уже прорыли, на одни нары кидаешь, потом на вторые, а оттуда уже на поверхность. Это для меня посильно, я привык к работе и работал очень много в жизни. А мне самое тяжелое: или кирку-мотыгу или тачку, а она на одной доске, стал давать Гайдар-то. Как показывают кино, как строили канал Москва-Волга, там такая шириной-то. А тут как сорвется, порода пристыла, обязательно сорвется, все из себя вырываешь, чтобы восстановить. Они уже сами-то курят давно, прибалтийцы, а мне еще три тачки осталось отвозить. И у меня сорвалось. А был кировский колхозник один, за плен, ему жена посылала опят сухих, картошку, он был в хорошей форме, он сказал - пойду, помогу, а то он умается. - Он знал, что земляки. И слышу, громко говорит бригадир - пусть подыхает, он партбилеты выдавал. - Я вам говорил, что я политработник, военно-политическое училище кончил. Партбилеты, конечно, я не выдавал, это в политотделе дивизии. Филя Челизов (??) - это тот, который мне помочь хотел, а другой, из станицы Курганной, говорит - разве не они 25 лет выдумали? - Коммунисты выдумали. Срок был раньше наибольший - 10, 15 лет, а то 25 лет после войны. Я понял, что я погиб. Что они меня этой непосильной работой умают или любым другим способом. То есть гнет у меня от чекистов и в то же время от некоторых заключенных. Я уж не знаю, как у меня сил хватило, эту тачку отвез и еще две, но потом совершенно не мог идти, пешком не мог идти сам. Они меня подхватили под руки, они посылки получают, да отдыхают в основном, подхватили под руки, да бегом, я только ноги закидываю, чтобы не волочились. Почему? Там бригаду не пропустят, если она не вся, там шмон, там обыск. Обыск, когда выходишь, и обыск, когда заходишь, расстегиваешь бушлат... Их двое человек всего обыскивают, а там пятьсот, может, человек собралось на морозе. Смена кончилась. Они стараются меня поскорее. А вперед когда шли, был такой эпизод с блатным. Стоим, съежились, несмотря на то, что посылки некоторые получали. Прибалтика, немцы, они не привыкли к таким морозам. А он такой красный, блатной или сука, он никогда не работает, у костра сидит, греется, кому нужно, дрыном по спине, если кто-то плохо работает, только по намеку бригадира. Он здоровый, он подходит к нам ко всем, к съежившимся (пятьсот человек подошло, а когда шмон-то будет?), и поет - что вы, черти, приуныли и повесили рога? Вас на вахте ожидает лом, лопата и кирка...

 

Архив Пермского "Мемориала", Ф.5, Оп.434, Д.1

 

 

 

Размещение комментария

:):(;):beee::biggrin::blum::blush::bo::boredom::cray::dirol::fool::good::lol::mocking::nea::pardon::rofl::scratch::secret::stop::unknw::yahoo::yes::ok:


Комментарии (0)

Эксклюзив&Переводы eNews

115 эпизодов «дела о миллиарде» 2010-2015г.г (политэкономический аспект)

Виссарион Чешуев, член Экономического Совета при Президенте Р. Молдова  ( cevismol @ gmail ....
3 октября 2017 в 20:47
1

Почему болгар становится все меньше?

  Image caption Сейчас в Болгарии живут около семи миллионов человек. К 2050 году их...
9 сентября 2017 в 19:34
1

Александр Слусарь: "Тэнасе решал для главного мафиози страны глобальные юридические вопросы"

Итак, у нас стало модно, когда ряд персонажей, причастных к захвату и разгрому страны, пытаются читать...
4 сентября 2017 в 9:18
2

Свежие статьи

«Проект Бэсеску». Кому выгодно участие экс-президента Румынии в молдавской предвыборной гонке

Бывший президент Румынии и почетный председатель «Партии национального единства» Траян Бэсеску активно...
10 октября 2017 в 10:51
3

В трех соснах северокорейского вопроса

Все таки не выдержал и решился написать об очередной заказухе, которую "протянули" наши политтехнологи...
3 октября 2017 в 7:16
1

"Воздушный" инцидент между Румынией и Россией. В чем суть?

Уже месяц с лишним  не утихает скандал вокруг запрета на перелет через воздушное пространство Румынии...
2 октября 2017 в 7:19
0