Вход

Логин

Пароль

Восстановить пароль

Информация

Информация

Ошибка

Регистрация Вход

Эрлих С.Е. "Методологический национализм", "вторая память" и "цена прогресса"

Источник: istorex.ru
Опубликовал: enews_1
22 июня 2017 в 12:41
Комментарии: 0

eNews печатает статью известного молдавского и российского издателя, доктора исторических наук Сергея Эрлиха, появившуюся на страницах российского специализированного журнала  "Историческая экспертиза". Темы, затрагиваемые в статье, явля.ющейся реакцией на доклад российского Вольного исторического общества «Какое прошлое нужно будущему России», весьма актуальны для Молдовы и представляют, мы уверены, интерес для наших читателей.

«Доклад Вольного исторического общества», состоит из двух частей. Первая - собственно доклад «Какое прошлое нужно будущему России» (далее - «Доклад»), вторая - «Аналитический отчет по социологическому исследованию в рамках доклада Вольного исторического общества» (далее - «Отчет») [i]. В первой части рассматривается образ прошлого, «навязываемый государством» (Доклад, с. 15). Вторая часть посвящена исследованию общественных представлений, которые обозначаются авторами как «вторая память» (Отчет, с. 101).

Значение «Доклада» и «Отчета» состоит в том, что впервые предпринята попытка представить панораму современного состояния памяти. Можно не соглашаться с теми или иными выводами авторов. Но нельзя отрицать, что эти тексты стали «точкой отсчета». Конструктивная критика поможет лучше понять проблему, решение которой имеет не только академическое, но и важное практическое значение.

Среди достоинств «Доклада» я бы выделил его название. Действительно, нам необходимо задуматься какой образ прошлого снабдит общество образцами поведения, которые соответствуют реалиям формирующейся информационной цивилизации.

Буду рад, если мои замечания помогут внести коррективы в будущие обзоры национальной памяти, которые обязательно должны стать регулярными. Остановлюсь на трех моментах. Прежде всего, на «изолирующем» подходе «Доклада», из-за чего общие проблемы памяти современных национальных государств воспринимаются авторами, как российская специфика. Второй сюжет связан с попыткой авторов «Отчета» противопоставить «плохой» государственной памяти «хорошие» семейные и локальные идентичности. Третий вопрос относится к общему для «Доклада» и «Отчета» дискурсу, согласно которому в проработке сегодня нуждается только одна-единственная травма нашего прошлого - травма сталинизма.

Общее как особенность

Отказ от осмысления будущего и образующий основу национальной памяти героический миф («историко-патриотические мифологемы» - Доклад, с. 8) рассматриваются в «Докладе» как русская специфика. В действительности эти важные свойства памяти являются общими для народов европейской цивилизации.

В «Докладе» указывается, что в советское время образ коммунистического будущего был важной составляющей официальной картины мира. Сегодня, напротив, «удельный вес превознесения и толкования выдающегося прошлого превышает все остальное, включая практически отсутствующие в идеологическом дискурсе образы будущего» (Доклад, с. 5). Избранный в качестве символа «Доклада» памятник Покорителям космоса свидетельствует, что советский «футуризм» является тем наследием, от которого не следует отказываться. Бесспорно, что без тщательно продуманного образа будущего у нашей страны не может быть обнадеживающих перспектив. Неоспоримо и то, что повальный «презентизм», нагруженный «пассеизмом», - это общая проблема европейской цивилизации. Катастрофы двух мировых войн и ужас, порождаемый ядерной, экологической и демографической угрозами, привели к тому, что на Западе время «остановилось» в 1970-х годах. В СССР идея прогресса дожила до начала 1990-х. Страх будущего повсеместно приводит к отказу от долговременных социальных и экономических проектов. Это явление столь распространено, что уже получило наименование «шортермизма»[ii]. Существует обширная литература о том, что нынешний бум памяти компенсирует утрату «инстинкта будущего» [iii]. Одержимость прошлым это не российская специфика. Эта опасность может быть преодолена только совместными усилиями представителей всех европейских, в культурном смысле, стран.

В докладе много и справедливо критикуется «усиленная милитаризация истории», опирающаяся на нарратив героического мифа. Она воплощается в культе Победы, затмевающем все остальные исторические события: «Нет ничего важнее в этой истории, чем Великая Война, и победил в ней Сталин» (Доклад, с. 5). Следует согласиться, что «история походов, войн, вторжений, завоеваний и присоединений не должна исчерпывать памяти о прошлом». «Военизированная история» действительно приводит к «милитаризации сознания» (Доклад, с. 28). Это всегда опасно. Достаточно вспомнить, как патриотическая одержимость европейских народов способствовала развязыванию Первой мировой войны. Этот пример доказывает, что героический миф и связанные с ним деформации памяти не могут считаться нашей национальной особенностью. Даже в самых демократических странах история грубо попирается в угоду патриотическим соображениям.

Так опрос, проведенный в накануне 70-летия победы над германским нацизмом, показывает: 55% американцев убеждены, что решающий вклад в эту победу внесли США, 11% посчитали, что приоритет принадлежит СССР и 7%, что это сделала Великобритания[iv]. Трудно сомневаться, что такая память была сформирована под влиянием американских пропагандистов героического мифа. Это не единственное очевидное расхождение между историей Второй мировой войны и памятью о ней в США. В большинстве американских учебников написано, что атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки были актом гуманизма, который позволил сберечь жизни американских парней и, заодно, японских милитаристов[v]. О том, что американские политики не менее ревниво, чем их российские коллеги, относятся к попыткам пересмотра «героического прошлого» свидетельствует история со скандальным закрытием выставки в Смитсонианском музее, организаторы которой решили напомнить о последствия ядерных ударов по японским городам. В этой маленькой «американской трагедии» все шло по хорошо знакомому нам сценарию. Первыми «переписыванием истории» возмутились патриотические СМИ. За ними последовали ветераны, которых поддержали сенаторы. Выставка была закрыта. Директор музея подал в отставку [vi]. Примечательно, что попытка музейщиков осуществить «фальсификацию истории в ущерб интересам Америки» была пресечена патриотической общественностью в союзе с государственными мужами не в разгар холодной войны, а в 1995 (!) году.

Все это свидетельствует, что чаемое нами изменение политического режима в России само по себе не приведет к принципиальным переменам в режиме памяти. Героический миф - это становой хребет идентичности модерных государств-наций. Ни один «аппарат насилия» не может отказаться от глорификации насилия в благородных целях защиты «отечества», «демократии» и т.д. Угрозы, которые несет «милитаризация памяти», в эпоху ядерного оружия становятся смертельными для всего человечества. Они не могут быть преодолены в национальных рамках. Поэтому искажение перспективы памяти, в которой общая проблема рассматривается в качестве российской специфики, должно быть устранено в последующих докладах. Российская память должна быть адекватно вписана в международный контекст.

Примечательно, что авторы «Отчета» пытались обратить внимание авторов «Доклада» на недопустимость «методологического национализма», выражающегося в изолированном рассмотрении российской памяти: «Мы не считаем, что изменения и специфика ландшафта коллективной памяти – результат исключительно внутренних, российских факторов. Мы считаем, что общемировые изменения в культуре памяти тем или иным способом влияют на российский ландшафт памяти» (Отчет, с. 108). К сожалению, авторы «Доклада» не прислушались к мнению коллег.

 Сколько памятей у России?

«Отчет» основан на 41-м интервью. «Объектом исследования» стали, прежде всего, профессионалы памяти из больших и малых городов: учителя, музейные работники, архивисты, журналисты и т.д. (Отчет, с. 36). Поскольку они по долгу службы «близки народу», то можно согласиться, что глубинные интервью являются адекватным инструментом для реконструкции массовых представлений о прошлом. Опора на «живое творчество масс» позволяет авторам «Отчета» приходить к любопытным заключениям.

Интересны их наблюдения о соотношении общенационального и локального уровней памяти в зависимости от места региона в политической иерархии страны. Для москвичей характерно «абсолютное преобладание национального дискурса». Петербуржцев отличает стремление перетянуть одеяло исторической памяти на себя. События местной истории рассматриваются ими «как события национального значения». Это любопытный пример известного питерского рессентимента ко всему московскому. Третий тип - стремление «подверстать» местную историю к национальной повестке памяти, свойствен большинству регионов, находящихся в финансовой зависимости от политического центра. Однако, унижение паче гордости. Подспудно во многих регионах формируется «фигура обособления и формирования местной идентичности». Есть и четвертый тип - локальный нарратив, который «никак не соотносится с национальным, федеральным уровнем» (Отчет, с. 42).

Эти наблюдения показывают, сколь многообразно устройство памяти Российской Федерации и как сложно ее унифицировать. Это соответствует утверждению основоположника memory studies Мориса Хальбвакса, который писал, что память является основой групповой идентичности, и поэтому число коллективных памятей равно числу социальных групп.

По этой причине невозможно согласиться с итоговым выводом «Отчета», сводящим «мемориальное» разнообразие нашей страны к двум типам: «первой памяти», которая «определяется государством “сверху вниз”», и низовой «второй памяти», наделяемой перечнем общих свойств. В их числе: «дистанция от идеологии», работа «на примирение», опора «на работу историков, на обнаружение фактов и документов, на архивные изыскания» (Отчет, с. 101). Учитывая, что за групповой памятью, в том числе в ее семейной и различных локальных формах, всегда стоят групповые интересы и пристрастия, следует признать, что авторы выдают желаемое за действительность. Замечательные свойства, приписанные «второй памяти», на самом деле относятся не к «низовым» формам коллективной памяти, а к идеальному и, увы, пока далекому от воплощения образу исторической науки.

Чтобы убедиться в какой степени многие феномены «субгосударственных» форм памяти наполнены идеологией и чреваты насилием достаточно обратиться к опыту этнических субъектов федерации. Сегодня в них создаются нарративы, которые в ряде случаев конфликтуют с общероссийской памятью. Так в автономиях Северного Кавказа после 1991 года были возведены мемориалы жертв Кавказской войны XIX в., т.е. жертв колониальной политики Российской империи. Памятники событиям полуторавековой давности становятся центрами официальных ритуалов поминовения и влияют на режим памяти северокавказских обществ. Этнолог из Кабардино-Балкарии Дмитрий Прасолов отмечает, что с помощью подобных ритуалов «травма Кавказской войны не столько прорабатывается, сколько вновь переживается и политически инструментализируется». Скорбь о «своих» жертвах» «становятся еще одним поводом для публичной репрезентации памяти о человеческих, территориальных и культурных потерях, <…> возможностью манифестации комплекса постколониальных претензий»[vii]. «Исторически» мотивированная недоброжелательность к потомкам русских колонизаторов лелеется в закрытых группах социальных сетей. Религиовед, специалист по Кавказу Наима Нефляшева приводит один из лозунгов, набирающих популярность в черкесском Интернете: «Эльбрус – наш Сион, Сочи – наш Иерусалим»[viii]. Опыт «межэтнических конфликтов» конца горбачевской перестройки свидетельствует, как легко глубинные месторождения памяти начинают фонтанировать кровью наших современников и как непросто это кровопролитие остановить. Можно ли считать подобные мемориальные феномены примерами «дистанции от идеологии», работающими «на примирение»? Исследователь истории Дагестана Патимат Тахнаева полагает, что задача укрепления доверия между народами Кавказа и русскими должна решаться в других более подходящих для этого местах памяти[ix]

Региональная память становится источником не только этнического сепаратизма. В начале 90-х возникали проекты Балтийской (Калининград), Дальневосточной, Сибирской, Уральской и других республик, под которые также подводилось «историческое» обоснование. В частности сибиряки апеллировали к идеям «областничества» XIX в., на Дальнем Востоке вспоминали ДВР и т.д.[x]. Можно ли характеризовать такую память, как ориентированную «на работу историков, на обнаружение фактов и документов, на архивные изыскания»? Если историки и принимали участие в подобных проектах, то не в качестве ученых, а как идейно ангажированные конструкторы памяти.

Этих примеров достаточно для понимания того, что при определенном стечении обстоятельств региональная память оформляется вокруг агрессивной идеологии героического мифа и вступает в конфликт с национальной памятью. Практически любая региональная память содержит потенциал «самоопределения вплоть до отделения» и поэтому инженеры «агрессивности исторической политики государства» (Отчет, с. 102) стараются искоренять центробежные тенденции.

Мы видим, что многие из феноменов региональной идентичности не могут быть подведены под предложенные авторами «Отчета» определения «первой» и «второй» памятей. Тот факт, что чреватая героическим мифом региональная память проскользнула сквозь концептуальную сеть «Отчета», оставив лишь неотчетливый след: «Федеральная повестка может иметь слабое или не иметь никакого значения для процессов активной трансформации исторической памяти, происходящих в отдельных городах и регионах (Отчет, с. 42), - свидетельствует о необходимости усовершенствовать методологию исследования. Это была плохая новость.

Хорошая новость состоит в том, что память, которая не зависит от государства, которой свойственны дистанция от идеологии, стремление к примирению и научный подход к прошлому, действительно существует, точнее, формируется на наших глазах. В интервью с профессионалами памяти из больших и малых городов ростки этой памяти были зафиксированы, но неверно интерпретированы. Авторы «Отчета» напрасно связали обнаруженные ими феномены с регионом, городом, селом, семьей, т.е. с идентичностями более раннего, чем модерное государство-нация, происхождения. Названные идентичности формировались в период от начала Палеолита до конца Средних веков. Они резко ограничивают число людей, к которым следует относиться как к «своим» и, следовательно, расширяют круг «чужих», в отношении, которых «все дозволено». Если допустить, что хищные вещи каменного века «автономизируются» от государственного нарратива и станут самодостаточными, это приведет не к расцвету гуманного отношения к ближним и дальним, а, напротив, к взлету агрессии, «войне всех против всех». Антропологические исследования показывают, что в догосударственных обществах уровень насилия «на душу населения», как это не покажется удивительным, после двух мировых войн, ГУЛАГа и Холокоста, намного выше, чем в государствах-нациях[xi].

Преодоление агрессии, питаемой национальной памятью, находится не на пути сужения коллективной идентичности, а, напротив, ее радикального расширения и включения в число «своих» всех жителей земли. Феномены глобальной памяти[xii] и глобальной идентичности[xiii] уже осмысливаются. В тот момент, когда исчезает деление на «своих» и «чужих», память, по мнению Мориса Хальбвакса, становится тождественной исторической науке. История - это всеобщая память человечества. Именно эта память «за счет своей идеологической нейтральности работает на примирение» (Отчет, с. 101). Глобальной памяти присущи сочувствие жертвам всех репрессий и геноцидов, внимание к каждой жизни, к людям всех времен и народов, в независимости от религии, расы, этноса, класса и прочих социальных характеристик. Перефразируя авторов «Отчета» (они говорят о национальной памяти): «Глобальная память возникает за счет возможности для каждого человека найти себя и своих предков в исторически значимых для человечества процессах и событиях» (Отчет, с. 101). Речь идет о задаче, решение которой по силам только международному сообществу исследователей и конструкторов памяти. И историки должны сыграть в этом деле важную роль.

Травма или цена прогресса?

Изучение исторических травм - незаживающих душевных ран, нанесенных трагическими событиями прошлого, которые часто передаются по наследству, является одним из важных направлений в исследованиях памяти. В данном случае историки выступают как психотерапевты, исцеляющие нацию от страданий путем проработки прошлого.

В «Докладе» и «Отчете» не раз говорится о травме.

Авторы «Доклада» считают некорректным именовать «исторической травмой» память «о массовом терроре, систематически осуществлявшемся большевиками в сталинские годы и ранее». Со ссылкой на Александра Эткинда утверждается, что травму могут переживать только те, кто испытал трагические события на себе: «Говорить о травматической памяти применительно к сегодняшним поколениям не вполне корректно. Испытываемое постсоветскими поколениями скорее в другом – это страдание, горе, но не травма». В тексте «Доклада» говорится исключительно о горе, которое испытывается по поводу травмы, нанесенной «советскими репрессиями» между 1917 и началом 1950-х (Доклад, с. 40). Выходит, что с точки зрения авторов в проработке прошлого нуждается исключительно травматическая память о ленинских и сталинских репрессиях. Других травм в нашей национальной памяти не существует.

Авторы «Отчета» придерживаются общепринятой терминологии: «История общенациональной травмы, например, сталинских репрессий, пока что мало проработана, то же стоит сказать и более локальных историях российских регионов (Отчет, с. 13). И в данном случае по имени названа одна «общенациональная травма» - сталинская. Следует уточнить, что в «Отчете» также упоминается, о чувствах «проигравших» в ходе «либеральных реформ», о ностальгии по СССР, испытываемой, согласно опросам, большинством сограждан. В заключающем этот пассаж предложении говорится о «невозможность справиться с травмами и “горем”» (Отчет, с. 28). Поскольку травма здесь упоминается со ссылкой на книгу Александра Эткинда, посвященную памяти о сталинских репрессиях, мы можем только гадать, хотели ли авторы «Отчета» намекнуть, что «транзит» от коммунизма к демократии имел травматический характер или в данном случае речь снова идет о травме сталинизма.

Если отказаться от гаданий на гуще завуалированных высказываний, мы можем считать, что и авторы «Доклада» и авторы «Отчета» придерживаются концепции «единственной травмы». И в этом они не оригинальны. Российское общество едино в том, что для современной памяти актуальна одна-единственная травма. Мнения расходится в том, какое из событий, нашей истории следует считать травматическим. Для тех, кто ностальгирует по СССР, роль кошмарного воспоминания играют «пятилетка» Горбачева и ельцинская «декада». Тем, кто в 1991 году приветствовал падение «железного занавеса», свойственно мучительно переживать память о сталинских репрессиях. Расходясь во времени, оппоненты прибегают к единой стратегии обоснования «своей» и отвержения «чужой» травмы, которая и одними, и другими рассматривается как необходимая «цена прогресса».

Для сталинистов прогресс заключается в ускоренной модернизации, ставшей залогом победы в войне с германскими нацистами. Насильственную коллективизацию и небывалый голод, жертвами которого стали до 5 миллионов человек, они объясняют необходимостью получить средства на индустриализацию. Большой террор оправдывают массовым шпионажем и диверсиями, этнические депортации - не менее массовым предательством.

Аргументы необходимости массовых репрессий в целях борьбы со шпионами и диверсантами, а депортаций как справедливого возмездия предателям рассыпаются в прах при соприкосновении с документами того времени. Вопрос, где можно было изыскать средства на закупку промышленного оборудования без разорения крестьян, - намного сложнее. Не уверен, что у науки существует неопровержимый ответ на него. Мои попытки выяснить это у специалистов по «раскрестьяниванию» пока не увенчались успехом. Скорее всего, историкам необходимо продолжать изыскания по этой теме.

Но вообразим, что на радость сталинистам выяснится: альтернативы «второму закрепощению» и, следовательно, зверским методам сталинской модернизации не было. Изменится ли нравственная оценка этого трагического периода нашей истории? У тех, кто осуждает сталинские репрессии с точки зрения памяти, оценка не поменяется. Мы осуждаем сталинскую модернизацию не потому, что результаты ее были ничтожны. Очевидно, что созданная в 1930-годы военная промышленность доказала свою эффективность в годы войны, когда потеря летом 1941 тысяч танков и самолетов была в кратчайшие сроки возмещена сторицей. Мы осуждаем сталинскую модернизацию, потому что человеческая цена ее была неприемлемо высока. В отличие от истории, изучающей прошлое, предназначение памяти состоит в том, чтобы использовать опыт прошлого в будущем. Историческая аналогия всегда политическая технология (Андрей Чернов). Тот, кто утверждает, что тогда без репрессий «было нельзя», подразумевает, что сейчас их «можно повторить». Есть основания усомниться в психическом здоровье тех, кто не по долгу службы делает подобные утверждения. Какой вменяемый человек согласится с применением даже самых эффективных технологий, если они связаны с перманентным насилием и массовыми убийствами? Даже мазохисты, которым не жаль себя, должны пожалеть своих детей.

Сталинисты любят характеризовать прогрессивное значение сталинской модернизации афоризмом, который они безосновательно приписывают Черчиллю: «Сталин принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой». Эта фраза, противопоставляющая орудие труда орудию убийства, обнажает бесчеловечный характер сталинского прогресса, который был ограничен военной промышленностью. Все остальные сферы: наука, образование, транспорт, связь, - развивались только в той мере, в какой это было необходимо «оборонке». Власть рассматривала подданных ей «граждан» в качестве приложения к военной машине. А могло быть по-другому в стране, где орала постоянно перековывались на мечи?

Поговорим о ельцинском прогрессе и его цене.

Отрицать положительные явления, произошедшие в нашей жизни после 1991, также нелепо, как не замечать успехи милитаризованной сталинской модернизации. В результате падения коммунистического режима у людей появились свобода слова и свобода передвижения, право заниматься предпринимательством и право распоряжаться недвижимостью, «возможности выбора (продуктов, политиков, образа жизни)» (Доклад, с. 19).

Надо оговориться, что большинство перечисленных ценностей становятся важными для большинства населения только в ситуации успешного экономического развития. Общество, переживающее экономический коллапс, вспомним Веймарскую республику, легко отказывается и от свободы слова, и от права выбирать своих правителей. С крахом СССР советские люди попали в ситуацию, сходную с той, в которой оказалась Германия во время мирового экономического кризиса 1929-33 годов.

Наши граждане заплатили высокую цену за переход к рынку и демократии. Считается, что демонтаж СССР был тем необходимым условием, без которого реформы были бы невозможны. Эта «аксиома» либерального сознания для меня столь же непостижима, как и убежденность сталинистов в неизбежности репрессий. Я не понимаю, почему для успешного развития рыночной экономики надо было уменьшить емкость рынка в два раза. Съеживание границ сопровождалось, говоря языком авторов «Доклада», нарастанием «хаоса и трудностей» (Доклад, с. 19). Я бы хотел напомнить, что скрывается за обтекаемым словом «трудности», которым так любят пользоваться сталинисты, когда описывают эпоху своего кумира. За этим эвфемизмом в применении к 90-м годам обнаруживаются этнические погромы в южных республиках, гражданские войны в Таджикистане, Карабахе, Чечне, Южной Осетии, Абхазии, Приднестровье, в которых погибло более 100 тысяч человек, миллионы беженцев и вынужденных переселенцев, разрыв экономических связей, в результате которого миллионы потеряли работу, а размеры уничтоженного промышленного оборудования не поддаются оценке. Достаточно ли этих «великих потрясений», чтобы рассматривать крах СССР как травму? Для тех, кому этого недостаточно, добавлю, что это еще не вся цена, заплаченная в 90-е годы. Напомню уничтожение инфляцией многолетних накоплений, которые советские люди доверчиво хранили в сберкассах. А еще была ваучерная приватизация и многолетний лохотрон «инвестиционных фондов», обеспеченный массированной рекламой на основных телевизионных «кнопках». Про прелести дефолта 1998 я бы тоже не забывал. Если еще добавить к этому травматическое зрелище танковой стрельбы по парламенту в 1993 и «выборы» Ельцина в 1996, то мы получим перечень главных травматических событий «славного десятилетия», интегральным выражением которых стало обвальное уменьшение рождаемости и столь же обвальное увеличение смертности. За период 1981-1990 население России (без учета миграций) выросло на 6 715 368. За период 1991-2000 оно (также без учета миграций) уменьшилось на 6 726 454.

Так можем ли мы говорить о «травме 90-х»?

Авторов «Доклада» удивляет, что значительная группа участников соцопроса 2016 года оценила победу над путчистами ГКЧП в августе 1991, как «трагическое событие, имевшее гибельные последствия для страны и народа» (Доклад, с. 20). Коллеги не отрицают «хаос и трудности периода транзита» девяностых, но считают, что они «абсолютизируются» (Доклад, с. 19). Риторическая фигура «преувеличения трудностей» постоянно эксплуатируется сталинистами. Не так давно Путин заявил, что, с одной стороны, мы не должны забывать «ужасы сталинизма», а, с другой, - не надо «излишне демонизировать» Сталина [xiv]. Между «излишней демонизацией» и «абсолютизацией» не пролегает дистанция огромного размера. Исходя из концепции «преувеличения трудностей», авторы, на мой взгляд, тенденциозно утверждают, что негативная память о «периоде транзита» основана не столько на реальности, данной в ощущение современникам событий, сколько на «децибелах истерики в исторической политике» Кремля (Доклад, с. 19). Тот факт, что путинскому режиму выгодна «черная» мифологема «лихих девяностых», не означает, что груз народной памяти о своих тогдашних страданиях является «ложной беременностью».

Указывая на кремлевскую стратагему «контраста» правлений Ельцина и Путина: «Было плохо – стало хорошо, был хаос – наступил порядок, был безответственный лидер – появился ответственный» (Доклад, с. 19), - авторы не замечают, что попадаются в ее ловушку, когда начинают отстаивать противоположность этих эпох в категориях «демократического и авторитарного развития России» (Доклад, с. 20). Подразумевая, что «хаос и трудности» девяностых являются честной ценой внедрения «демократической и либеральной традиции» (Доклад, с. 20), они вместе со многими единомышленниками, фактически подыгрывают путинской пропаганде. Для ее успеха, «пропагандонам» полезно иметь под рукой «отщепенцев», которые считают лихую годину страдания народного временем своего жизненного триумфа.

Авторы «Доклада» упоминают «опыт шестидесятничества», «подготовивший эпоху» ельцинских реформ (Доклад, с. 20). Надо добавить, что их собственное противопоставление Ельцина Путину тоже «подготовлено» базовой мифологемой «шестидесятничества» о палаче Сталине, уничтожившим ленинскую гвардию «комиссаров в пыльных шлемах». Сегодня мы не в состоянии понять, каким образом позднесоветским «либералам» удавалось сочетать ненависть к «кремлевскому горцу» с верой в доброго дедушку Ленина. С нашей точки зрения, Сталин - достойный преемник Ленина в деле истребления собственного народа. Косметические различия не могут скрыть единую природу двух вампиров.

Попробуем отказаться от пропахшей нафталином матрицы «шестидесятничества» о добром и злом следователях и взглянуть на режимы Ельцина и Путина из перспективы преемственности. Это сделать тем проще, что первый президент РФ публично объявил Путина своим «преемником». В таком ракурсе легко заметить, что главные язвы нашего времени - коррупция и фальсификация выборов - прочно укоренены в первом десятилетии истории новой России. Достаточно напомнить о «Семье», «Семибанкирщине» и сверхъестественной победе Ельцина на президентских выборах 1996. В этом смысле Путин достойно продолжает дело своего предшественника. В интересах дела он из тактических соображений постепенно заменил квасной патриотической риторикой ельцинские слова о демократии. Сходный процесс корректировки вербального дизайна мы наблюдаем и у первого ленинского ученика. Для Ленина слово «патриотизм» было ругательством. Сталину же пришлось отказаться от космополитической мечты о «Всемирной революции» и выдвинуть патриотический лозунг «Построения социализма в одной стране».

Многие либеральные коллеги рассматривают такую постановку проблемы, как предательство ценностей свободы и капитуляцию перед авторитарным режимом. Это мне напоминает поклонников Ленина, которые прощают ему все злодеяния, за то, что тот в 1917 провозгласил лозунги социальной справедливости. Их не смущает, что под лозунгами справедливости в стране творилась величайшая несправедливость. Далеко не юные «ленинцы» убеждены, что если бы Ленин еще несколько лет остался у руля, то справедливость точно бы восторжествовала. Но, к сожалению, пришел Сталин и выкорчевал ленинскую идею справедливости вместе со «старыми большевиками». Ничего не напоминает? А если заменить Ленина и Сталина, на Ельцина и Путина, а справедливость - на свободу и демократию?

Может, следует проткнуть «информационный пузырь», взглянуть на недавнюю историю незамыленным взглядом и признать, что преступные дела Ельцина (кроме тотальной коррупции и фальсификации выборов, следует добавить неспособность мирным путем разрешить конфликт, пусть с «красно-коричневым», но всенародно избранным парламентом, а также «антитеррористическую операцию» в Чечне) дискредитировали идею либеральной демократии в нашей стране? Старый революционер Кропоткин в 1920 написал Ленину, что террор, «всерьез и надолго» развязанный большевиками, дискредитирует заветную мечту человечества о социальной справедливости: «Такие меры, — представляющие возврат к худшим временам средневековых и религиозных войн, — недостойны людей, взявшихся созидать будущее общество на коммунистических началах; <…> на такие меры не может идти тот, кому дорого будущее коммунизма»[xv]. Всем, кому дорого будущее свободы, стоит задуматься, какое из двух «посланий»: противопоставление «демократического» ельцинского режима «авторитарному» правлению его преемника либо коррупционное отождествление «лихих девяностых» со временем бесконечного «вставания с колен», - предоставляет шанс на реабилитацию в массовом сознании идей, опороченных в годы «транзита»? Переведу эту мысль на высокий штиль русской интеллигенции: Следует ли нам выбирать между двумя сортами грабителей народа или необходимо встать на его сторону против грабителей?

Поставить постсоветскую травму в один ряд с травмой ленинизма-сталинизма, означает сделать первый шаг к терапевтической проработке национальной памяти. Если избрать исследовательскую перспективу с учетом травмы девяностых, как это делают серьезные исследователи (я бы выделил замечательную книгу Сергея Ушакина «Патриотизм отчаяния»[xvi]), то станет понятно, что так называемый «народный сталинизм» на самом деле сталинизмом не является. В «Докладе» упоминается, что большинство тех, кто в ходе опросов положительно оценивал Сталина, при Сталине жить не хотят (Доклад, с. 16). Какие-то непоследовательные сталинисты! Можно предположить, что эти люди не имеют одобренных культурой способов проговаривания личной травмы и вынуждены высказывать свою боль при помощи усатого субститута. Излечить их «кривое горе» можно путем кропотливой культурной работы, в которой у историков есть широкий фронт деятельности. Она должна опираться на богатый международный опыт проработки прошлого. Если нам удастся создать и внедрить эффективные процедуры терапии коллективной памяти, травмированной сначала строительством коммунизма, а потом транзитом к капитализму, это и будет наш реальный шаг к свободе.

 

[i][i] Публикуем доклад вольного исторического общества «Какое прошлое нужно будущему России» // Комитет гражданских инициатив. 2017. 23 января. URL: https://komitetgi.ru/analytics/3076/.

[ii] Guldi Jo, Armitage David. The History Manifesto. Cambridge University Press, 2014. P. 13.

[iii] В недавно переведенной на русский книге содержатся ссылки на основные публикации по теме: Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 272 с.

[iv] Jordan William. US receives most credit for defeat of Nazi Germany // YouGov. com. 2015. 3 May. URL: https://today.yougov.com/news/2015/05/03/us-receives-most-credit-defeat-nazi-germany/.

[v] Crawford К. Re-visiting Hiroshima: The Role of US and Japanese History Textbooks in the Construction of National Memory // Asia Pacific Education Review. 2003. Vol. 4. №. 1. P. 108-117.

[vi] Controversy over the Enola Gay Exhibition // Atomic Heritage Foundation. 2016. 17 October. URL: http://www.atomicheritage.org/history/controversy-over-enola-gay-exhibition.

[vii] Прасолов Д. Коммеморативные практики в современной Кабардино-Балкарии // Неприкосновенный запас. 2017. № 2 (112). С.  67 – 82. URL: http://www.nlobooks.ru/node/8680#sthash.hsT0rQOY.dpuf

[viii] Нефляшева Н.А. Черкесское национальное движение в современной России: визуально-символический аспект // Метаморфоз vs Трансформация. Мультидисциплинарный подход к изучению истории адыгов в XIX–XXI вв. Материалы Международной научной конференции 6 декабря 2013 г., г. Ростов-на-Дону. – Ростов-на-Дону: СКНЦ ВШ ЮФУ, 2013. С. 118-19.

[ix] Тахнаева П.И. Об открытии историко-культурного мемориала «Ахульго»: заметки историка // Историческая экспертиза. 2017. № 1. С. 72-95. URL: http://istorex.ru/page/takhnaeva_pi_ob_otkritii_istoriko-kulturnogo_memoriala_akhulgo_zametki_istorika.

[x] См. обзор, сделанный с точки зрения проповедника «регионализации»: Штепа В.В. Ruтопия. Екатеринбург, Ультра.Культура, 384 с.

[xi] Pinker S. The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. NY: Viking, 2011. 832 p.

[xii] Memory in a Global Age. Discourses, Practices and Trajectories. Aleida Assmann,  Sebastian Conrad (editors). Palgrave Macmillan, 2010. 252 p.

[xiii] Albrow М. The Global Age: State and Society beyond Modernity. Cambridge: Polity, 1996. 246 p.

[xiv] Путин рассказал о своем отношении к Сталину // РИА Новости. 2017. 16 июня. URL: https://ria.ru/politics/20170616/1496623625.html.

[xv] Кропоткин П. А. Избранные труды. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010.

[xvi] Ushakin S. The patriotism of despair: nation, war, and loss in Russia. Ithaca: Cornell University Press , 2009. 299 p.

Размещение комментария

:):(;):beee::biggrin::blum::blush::bo::boredom::cray::dirol::fool::good::lol::mocking::nea::pardon::rofl::scratch::secret::stop::unknw::yahoo::yes::ok:


Комментарии (0)

Эксклюзив&Переводы eNews

Почему болгар становится все меньше?

  Image caption Сейчас в Болгарии живут около семи миллионов человек. К 2050 году их...
9 сентября 2017 в 19:34
1

Александр Слусарь: "Тэнасе решал для главного мафиози страны глобальные юридические вопросы"

Итак, у нас стало модно, когда ряд персонажей, причастных к захвату и разгрому страны, пытаются читать...
4 сентября 2017 в 9:18
2

Читая книгу Самсона Мадиевского: Мы встретились с Румынией на дороге Истории с двусторонним движением: Молдова, двигаясь в прошлое, Румыния – в будущее

Локализовать сегодняшнюю Молдову на хронологической шкале, обращенной в прошлое (деградируем, движемся...
29 августа 2017 в 20:42
0

Свежие статьи

«Сносили под покровом ночи. Утром на месте усадьбы уже были клумбы». Интервью с главой управления наследия минобразования и культуры

За 20 лет — с начала 1990-х годов до 2010-х в Кишиневе были разрушены или повреждены более четверти...
21 сентября 2017 в 9:45
0

Ткачук: За свое свинство Додону придется отвечать даже перед голосовавшим за него меньшинством

Публичные заявления занимающего должность президента Игоря Додона о том, что он представляет лишь христиан...
18 сентября 2017 в 21:01
1

Ренато Усатый: «Игорь Додон жалок»

Лидер «Нашей Партии» прокомментировал выступление Игоря Додона на  брифинге. «Игорь Додон жалок....
10 сентября 2017 в 19:07
2